Больше ни звука. Зависла мертвая тишина. Вампир не услышал даже звука дыхания, к которому он привык, живя рядом с человеком.
Измученная Ванда, почувствовала дыхание прохладного ветра. Песок, забивавший до этого нос, рот и глаза, превратился в снег и растаял. И знойная пустыня отпустила пленницу, теперь ничто не могло помешать ей, встретиться с любимым.
Глава двести десятая Зеленоглазый вампир, первые слова и желания или странности никуда не делись
Тело девушки расслабилось, судорога, сковавшая его в первый момент, отпустила, из чего Келсиос заключил, боль ушла, и она может в любой момент встать и.... Всё опять пошло не по правилам, Ванда продолжала неподвижно лежать, не шевелясь.
Все изумленно услышали тихую беседу, новорожденный вампир говорил сам с собой.
– Как же мне сосредоточиться, все мысли куда-то разбежались и тело не моё…, – прозвучал незнакомый голос, принадлежащий Ванде.
Она прислушивалась к своему измененному состоянию. Вспоминая риски, о которых её предупредили Келсиос и Фоас. И ни одного не определила, Ванда поразилась, в таком комфорте она не жила никогда, разве в раннем детстве, сейчас она с лёгкостью вспомнила тот период. Девушка не хотела, двигаться и думать. В свою очередь семья Залиникосов прислушалась к её словам, замерла, и не сводила с неё глаз, ожидая незначительного движения.
– Кто мне ответит, ощущение полного комфорта относится к группе риска. Степень моей опасности он повышает или понижает? – задала первый вопрос Ванда, не открывая глаз.
Фоас отметил, она видит свет маяка, зажженного ним в их последней беседе по душам, правда, полного комфорта сразу после перерождения он не предполагал. Но решил, девушка решила не расстраивать Келсиоса, и ещё он не представлял, её ощущения в процессе перерождения, и допустил, ей действительно комфортно, её текст он отодвинул до более спокойных времён, и предпочел пока не вникать.
– Ты издеваешься? – услышал Фоас голос охотника.
– Хиония, дорогая, не кричи, хватит, я почему-то слышу шорох крыльев пролетевшей за окном бабочки. И беседу людей на непонятном языке, – попросила она тупого охотника вампира.
Ванда прислушалась и поняла, о чем говорили люди. Сердце Фоаса оборвалось и медленно как в рапиде полетело к земле. Такого жуткого подарка судьбы древний вампир не ожидал.
– Фоас, они говорят на жуткой смеси румынского и немецкого языков, обсуждают улов, называют какую-то рыбу, тут я не сильна, – не открывая глаз, сказала Ванда, дополнив эффектное начало, подробностями – Интересно, где эти рыбаки живут, я не видела поселений, когда мы ехали сюда. Наверно случайно доплыли по реке. И почему немецкий?
«Началось, как люди могли оказаться рядом с домом. Агостон, ты отвечаешь за порядок, почему люди в досягаемости. Это настоящий бардак, вы как хотите первое движение с её стороны, и я улетела. Я знаю, вы меня слышите и не говорите, что я сволочь. Она меня ненавидела, если что мне не охота подыхать первой»:
Мысленно предупредила всех Хиония, проявив чудеса сообразительности, у вампиров охотников чувство самосохранения всегда срабатывало на подсознании.
Никто из семьи не слышал и не чувствовал присутствие людей. Тема относилась к самым страшным, кошмарнее темы, в сложившихся обстоятельствах просто не существовало. Новорожденный вампир, ещё не открыв глаза, нашёл добычу мгновенно. В дискуссию никто вступил. После такого открытия Ванда вампир, подчинившись инстинкту, должна была быстрее, чем немедленно сорваться и унестись в направление голосов и запаха крови, куда её безошибочно должен привести голод. В первые часы после перерождения голод превращался в невыносимую боль, новорожденный вампир был готов охотиться без устали, измененное тело требовало питания. Человеческое начало противилось этой потребности, отсюда желание спрятаться убежать. Убивать себе подобных, человеческая цивилизация запрещала.
Хотелось убить того, кто сотворил с тобой такое, одновременно умереть чтобы не убивать, но инстинкт самосохранения запускался автоматически и гнал вампира прочь от опасности и заставлял насыщаться.
Жизнь менялась и никому из находящихся в комнате вампиров эти изменения не нравились, но их пришлось принять всем и мудрость, и знания ничего не меняли.
В это мгновенье все стоящие рядом с новорожденным вампиром чувствовали его боль и голод, как свои, эти ощущения накладывались на их вековую боль и жажду.