– Тебе приснился страшный сон? Бабушка Асима?
Старушка оперлась на локти и приподняла свой тощий стан. Она села.
– Да. Сон. Всего лишь сон. Ложись, доченька.
– Расскажи мне свой сон.– попросила девочка.– Так будет не страшно. Обещаю.
Асима посмотрела на нее с сомнением. Немного подумав, она легла на кровать, укрывшись одеялом. Она спряталась в него с головой и стала притворяться, что спит, но девочка не унималась. Она подбежала к тумбочке, на которой стояла лампа, и дернула за веревочку. Светильник разогнал тьму. Мунира снова прыгнула на кровать и начала тормошить бабушку.
– Ну, расскажи!– умоляла она.– Ну, расскажи. И сон свой расскажи, и что прячешь в шкатулке, расскажи. Все расскажи!
Асима встала.
– В какой-такой шкатулке?
– В такой шкатулке. В деревянной.
Асима испуганно посмотрела на девочку. Мунира поймала ее страх.
– Не бойся. Я не обижу – пообещала она бабушки.
– Ладно.
Асима засеменила по комнате. Трясущимися руками она достала деревянную шкатулку, и, прижав ее к груди, вернулась к девочке. Старуха молчала, сглатывая слюну. Ее губы были холодными. На лице появилась испарина. Она посмотрела на девочку, и увидела, как та ей улыбнулась. Так невинно, так по-детски и так искренни. И в этот момент сердце бабушки успокоилось. Наверно первый раз оно было спокойно за много десятков лет. В эту ночь бабушка Асима вновь стала маленькой девочкой, той, которую она каждую ночь видела во снах. Той, которой она когда-то была. И той, которую она когда-то давно потеряла.
– Каждую ночь,– начала она,– мне снится сон. Либо хороший, либо плохой. Хороший сон всегда один и тот же, а плохой постоянно меняется, становясь с каждым разом все ужаснее. – бабушка всхлипнула. Мунира взяла ее за руку. Маленькие пальчики касались жилистой руки, они были вложены в старую исхудавшую ладонь. Бабушка открыла шкатулку. В ней не было ничего, что обычно хранили бабушки в деревянных шкатулках: ни нитки, ни старые фотографии, ни клипсы, ни бусы; только измятый листок бумаги, исписанный непонятными каракулями, покоился на пустом деревянном дне, словно под крышкой гроба. Мунира терпеливо ждала. Ей хотелось поскорее схватить листок и рассмотреть его получше, но Мунира не могла осмелиться. Она словно чувствовала, что этого делать нельзя, точно так же, как и нельзя было смеяться, изображая жителей странного племени, когда бабушка рассказывала ей сказку про остров.
– Мне снится сон. Старица Кадима сидит напротив маленькой девочки, такой же, как ты, и рассказывает, что-то. – палец Асимы упирается Мунире в грудь. – Старица бормочет непонятные слова, больше похожие на заклинания. Я не понимаю эти слова, но та, та маленькая девочка из моего сна, понимает. Я это чувствую.– на лице Асимы появляется блаженная улыбка. Мунира смотрит на не внимательно. Ей кажется, будто бабушка плачет, и слезы стекают с ее лица. « Но ведь люди плачут, когда им плохо» – задумывается она- «А бабушке Асиме сейчас неплохо, она радуется»– девочка это понимает.
– Почему ты плачешь, ведь ты сейчас радуешься?
– Люди плачут не только от горя, но и от счастья. Я счастлива, потому что эта девочка из сна-это я . Я маленькая Асима, которая понимает, что говорит старица Кадима, это я, которая кушает сладкими ломтями ее рассказы. Они такие вкусные, как пудра. Они такие вкусные.– Асима облизывает губы, прикрывая в блаженстве глаза. Мунира тоже их закрывает, и ее реснички дрожат. Девочка начинает смеяться. Насытившись образами, старушка издает испуганный вздох.
Мунира смотрит на нее внимательно. Ее тоненькие бровки сходятся. На лбу появляется не свойственная для детского лица морщинка.
– Я больше не понимаю эти слова. –Асима передает листок девочке.-Это мой язык, тот, на котором говорит в моем сне старица Кадима-моя бабушка.
Тоненькие пальчики тянутся к листочку. Девочка разглядывает его внимательно.
– А почему ты не понимаешь свой язык?– удивляется девочка.
Бабушка Асима смотрит на нее не менее внимательно, она стыдливо улыбается. Удивление девочки передается бабушке Асиме. Действительно, а почему она не понимает свой язык? Как так случилось, что родной язык был стерт и выжжен из ее сердца?
– Мы говорили на нашем языке только дома, но я этого не знала, пока не пошла в школу. Мне казалось, что существует только наш язык. Я не знала о существовании других. А потом я пришла в первый класс, и все говорили на незнакомом мне языке. Я их не понимала. Потом Кадима пошла в школу, и вернулась расстроенная. В семье начали разговаривать на русском. Мне он не давался. Но выбора не осталось. Когда я обращалась к Кадиме на нашем языке, она молчала. Она молчала, а по ночам плакала. Я только сейчас поняла почему.