— Но ведь ваши отношения с фройляйн Лёвенштайн не стали слишком интимными?
— Верно, не стали, герр доктор. Но если ваша совесть обычно чиста, даже относительно небольшой проступок приобретает немалое значение. Пожалуйста, герр доктор, прошу вас, сделайте так, чтобы моя жена ничего об этом не узнала. Она хорошая женщина, и это разобьет ей сердце. Она и так уже много перенесла.
Либерман разгладил складку на брюках и поднял указательный палец вверх.
— Герр Хёльдерлин, как вы спали этой ночью?
— Не очень хорошо, как вы догадываетесь.
— Вам что-нибудь снилось?
Хёльдерлин ненадолго задумался.
— Да… — сказал он, медленно и неуверенно.
— И что это было?
Хёльдерлин вопросительно посмотрел на Райнхарда. Инспектор ответил едва заметной вежливой улыбкой, которая тут же пропала, когда он заметил, что Либерман улыбается и неодобрительно качает головой.
— Герр Хёльдерлин, — произнес Либерман, слегка повысив голос.
Банкир запрокинул голову назад и сказал:
— Вы хотите знать, что мне снилось? Этой ночью?
— Да.
— Я не знаю… какая-то ерунда про мою мать.
— Продолжайте.
Хёльдерлин вздохнул, слишком утомленный, чтобы возражать.
— Это было в детской, там была лошадь-качалка.
— В вашем сне вы были ребенком?
— По-моему, да.
— Это была настоящая детская? Вы ее узнали?
— Да, это была детская в доме, где я вырос — в большом доме в Пенцинге. Я сидел верхом на своей лошадке и раскачивался, представляя, что я скачу. Потом я заметил на полу шкатулку.
— Что это была за шкатулка?
— Она принадлежала моей матери.
— Шкатулка с драгоценностями?
— Нет. Она была из слоновой кости, а внутри — перламутровая. Я помню, что когда ее открывали, она играла мелодию, «К Элизе» или что-то в этом роде.
— Что было потом?
— Я соскочил с лошади, взял шкатулку и попробовал ее открыть. Но крышка не поддавалась. Потом появилась моя мать и начала меня ругать, она кричала на меня. Вы уверены, что хотите слышать всю эту чушь, герр доктор?
— Абсолютно.
— Хотя шкатулка была в моих руках, я утверждал, что не виноват. Сейчас это кажется глупым, но во сне это имело смысл, было логично. А потом я проснулся.
Либерман немного помолчал. Затем, повернувшись к Райнхарду, он сказал:
— На этом все, инспектор.
Слегка тронув Хёльдерлина за плечо, он добавил:
— Спасибо, герр Хёльдерлин.
Банкир сел.
— Мы закончили?
— Да.
Хёльдерлин встал с дивана и сделал несколько неуверенных шагов к центру комнаты. Он выглядел слабым и сконфуженным. Галстук выпал у него из кармана, и Либерман поднял его.
— Спасибо, — прошептал Хёльдерлин, нацепив галстук на шею и не затянув.
Райнхард открыл дверь и проводил его в коридор, где ждали двое полицейских.
— Итак? Твой вывод?
— Он говорит правду.
Райнхард снова сел на стул, а Либерман лег на диван.
— Почему ты так решил?
— Он говорил быстро. Не было серьезных колебаний. Он ни разу не оговорился и не запнулся. А сон его очень интересный.
— В самом деле?
— Да, он полностью совпадал с его показаниями, а подсознательное никогда не обманывает.
— Может быть, объяснишь?
— С удовольствием, Оскар. Для сохранения состояния сна сознание должно произвести некоторые трансформации в содержании сновидения, особенно если сон может повысить волнение. В противном случае мы будем постоянно просыпаться из-за этого волнения, что не очень хорошо для нашего здоровья в целом. Поэтому сон, который мы запоминаем, — это измененная версия действительности. Представь себе, что это закодированное сообщение, язык символов, в котором относительно безобидные образы заменяют более значительные и наполненные большим напряжением и тревогой. Герр Хёльдерлин оказался во сне в детской, что говорит о желании вернуться в мир детства. Там все было просто, не было сексуальной интриги. В большинстве снов скрываются разные подавленные желания… — Говоря все это, Либерман обращался к потолку, подкрепляя свое объяснение выразительными жестами. — Но это тайное свидание с фройляйн Лёвенштайн все еще глубоко сидит в его сознании, и его внутренняя защита не смогла не впустить ее в идеальный мир детской в Пенциге.
— Макс, он же ни разу о ней не упомянул!
— Нет, но тем не менее она являлась главной в его сне. Например, раскачивающаяся лошадь…
— А что?
— Разве лошади не являются символом потенции? Жеребцы и прочие? — Либерман взял в руки воображаемые поводья воображаемого жеребца, скачущего галопом.