— Я думаю, что чтение книг развивает личность.
— Возможно, но, по моему мнению — каким бы непрофессиональным оно ни было, — одинокая душа слишком легко теряет связь с реальностью и становится склонной к фантазиям.
Шеллинг прямо посмотрел в глаза Либерману и задержал взгляд. Казалось, он ждал, что молодой доктор что-то ответит. Но Либерман молчал и наблюдал за бьющейся жилкой на виске Шеллинга.
— Не так ли, герр доктор? — настаивал Шеллинг. На каминной полке зашумел механизм часов, своим звоном сообщая время. Шеллинг обернулся посмотреть на циферблат часов, и Либерман заметил, что при этом он повернул не только голову, а все тело. Прутья плетеного стула скрипнули, когда он пошевелился.
— Когда появились эти симптомы у мисс Лидгейт? — спросил Либерман.
Шеллинг подумал, прежде чем ответить.
— Моя жена заметила, что некоторое время назад она потеряла аппетит. А кашель и это… с ее рукой…
— Паралич.
— Да, кашель и паралич случились внезапно. Около трех недель назад.
— Произошло ли что-то важное, — спросил Либерман, — примерно в то время, когда наступил паралич? Например накануне ночью?
— Важное? Что вы имеете в виду под словом «важное»?
— Произошло ли что-то, что могло ранить мисс Лидгейт, причинить ей боль?
— Насколько я знаю, нет.
— Расскажите, пожалуйста, как это произошло. Как вы узнали о параличе?
— Да рассказывать особенно нечего. Амелия не вышла утром из комнаты в обычное время, сказав, что нездорова. Само по себе это не было странным — она часто жаловалась на недомогание, у нее слабый организм. Она не хотела открывать дверь, и Беатриса очень испугалась. Но потом моя жена все-таки уговорила Амелию впустить ее и пришла в ужас от увиденного. В комнате царил беспорядок, а на девушку страшно было смотреть: растрепанная, вся в слезах… к тому же ее мучил непрекращающийся кашель. Беатриса заподозрила, что Амелия пыталась что-то с собой сделать: на ее рукодельных ножницах была кровь.
— Вы при этом не присутствовали?
— Нет, я к тому времени уже уехал из дома. Вызвали семейного врача, и он посоветовал показать Амелию специалисту. Беатриса решила, для всех будет лучше, если Амелию положат в больницу. Девочка очень плохо выглядела, к тому же жена беспокоилась о детях. Беатриса не хотела, чтобы они видели Амелию такой… нездоровой.
— Родителям мисс Лидгейт сообщили?
— Конечно, я сразу послал телеграмму. Они спросили, нужно ли им приехать, но я заверил их, что в этом нет необходимости. Я объяснил, что здесь, в Вене, находятся лучшие специалисты в области лечения нервных расстройств. Не так ли, герр доктор?
Либерман принял этот хитроумный комплимент с натянутой улыбкой. Посмотрев поверх плеча Шеллинга, он показал на мрачный пейзаж на стене.
— Это Фримл, министр?
Шеллинг снова повернулся всем телом.
— Фримл? Нет, это немецкий художник Фраушер. У меня несколько его работ.
Изображая интерес, Либерман встал и при этом украдкой заглянул за воротник рубашки Шеллинга. Он увидел там краешек марлевой повязки.
— А вы коллекционируете картины, доктор Либерман?
— Немного, — ответил Либерман. — В основном малоизвестных сецессионистов.
— В самом деле? — сказал Шеллинг. — Боюсь, не могу сказать, что мне нравится их творчество.
— Это ничего, — скачал Либерман, — их начинают больше ценить со временем. Спасибо, что уделили мне время, министр.
— Как, вы уже уходите? — немного удивленно спросил Шеллинг. Он встал. — Похоже, я не особенно вам помог.
— Нет, ну что вы, — сказал Либерман. — Я многое от вас узнал.
Мужчины обменялись рукопожатиями, и Шеллинг проводил Либермана до двери.
Выйдя из этого дома, Либерман поспешил в больницу. Ему нужно было поговорить со Штефаном Каннером. Каннер и Шеллинг были абсолютно разными людьми, но у них было кое-что общее. Это была мелочь, которая, тем не менее, могла оказаться очень важной. А чтобы определить, насколько важной, Либерману нужна была помощь его друга Каннера в одном эксперименте.
38