Хёльдерлин застонал, отодвинул письмо и потер подбородок. На нем появилась щетина. Обычно он брился перед ужином, но сегодня не собирался садиться за стол с женой, поэтому пренебрег своим туалетом.
«А что еще я мог сделать? Ее надо было остановить… другого способа не было — риск слишком велик…».
Осторожный стук в дверь вывел его из задумчивости. Робкий, приглушенный двойной удар сердца.
Хёльдерлин не ответил.
— Генрих?
Это была его жена.
— Генрих?
Дверь открылась, и она вошла.
— Почему ты не отвечаешь? Чем ты занимаешься, Генрих?
— Разбираю почту.
Он видел, что она не поверила.
— Генрих, я хочу поговорить с тобой о том, что произошло вчера вечером.
— Мне нечего больше сказать, Юно.
— Но… — она закрыла дверь и подошла к столу. — Я все еще не понимаю причины.
— Юно, — оборвал ее Хёльдерлин. — Я действовал в соответствии со своими принципами.
— Не сомневаюсь, дорогой. Но какими принципами?
— Этого вполне достаточно. Пожалуйста, хватит… у меня столько дел. — Он показал на кучи бумаг.
Юно не тронулась с места. Маленькая и хрупкая, она выглядела сейчас необыкновенно решительной. Генрих заметил, что она больше не моргала.
— Генрих, ты, конечно, понимаешь, какое впечатление твое поведение произвело на остальных?
— Юно, мне все равно, что подумали другие. Я поступил так, как считал нужным — в соответствии со своими принципами. А теперь, если ты будешь так добра и позволишь мне заняться этими срочными…
— Генрих! — Голос Юно прозвучал неожиданно пронзительно и громко, так что головная боль Хёльдерлина резко и значительно усилилась. Он в первый раз за почти тридцатилетнюю совместную жизнь услышал, как жена повысила голос.
— Тебе может быть все равно, что подумали другие, но мне — нет. Мне совершенно не все равно. А еще меня заботит, что подумал инспектор. Боже мой, я весь день ждала, что он явится сюда с отрядом полицейских!
— Дорогая, пожалуйста, — Хёльдерлин прижал палец к губам. — Соседи, слуги…
Юио Хёльдерлин пришла в еще большую ярость.
— Зачем ты сделал это, Генрих? Ты считаешь меня идиоткой?
Хёльдерлин уткнулся в свои бумаги.
— Я… — Он взял ручку из чернильницы. — Я должен заняться почтой.
Хёльдерлин сидел, не отрывая взгляда от корреспонденции, а когда он поднял голову, жены уже не было — от звука хлопнувшей двери все еще дрожали его измученные нервы.
57
Пальцы Либермана неуверенно замерли над клавишами. Вместо того чтобы сыграть вступительные аккорды «Соловья» Брамса, он закрыл крышку «Бёзендорфера» и посмотрел на своего друга.
— Знаешь, мне до сих пор не верится, что ты не сказал мне.
— Как я мог, Макс? Это бы повлияло на твое восприятие событий того вечера. Мне нужно было объективное мнение.
Либерман убрал ниточку с рукава.
— Почему ты был уверен, что я соглашусь пойти с тобой?
— Я не был. Но знал, что тебе, интересующемуся человеческой натурой, будет любопытно понаблюдать за поведением подозреваемых в этой ситуации.
— Ха! — воскликнул Либерман, снова открывая крышку фортепиано. Он сыграл восходящую гамму до-диез минор в четыре октавы.
— Я могу ошибаться, — осторожно произнес Райнхард, — но мне кажется, что радость от того, что твой старый друг не поддался суевериям, должна превзойти раздражение от того, что тебя одурачили!
Либерман улыбнулся:
— Да, это верно. А благодаря тому, что ты не опустился до того, чтобы пригласить настоящую мадам де Ружмон, ты сохранил мое уважение… — По тону Либермана было понятно, что он что-то недоговаривает…
— Но?
— Я все еще не могу поверить, что ты не сказал мне!
Райнхард покачал головой.
— Ладно, Макс, давай посмотрим, сможем ли мы отдать должное этой песне Брамса. — Инспектор начал отстукивать мелодию, как учитель музыки.
Либерман нащупал волнующие первые ноты, но вдруг остановился, не успев доиграть до конца вступление.
— Хотя должен признать, Оскар, это была великолепная идея. — Либерман начал тихо смеяться. Продолжая хихикать, он снова заиграл «Соловья».
Райнхард, обрадованный тем, что друг наконец простил его, дружелюбно положил руку на плечо молодого доктора, и комнату наполнил его прекрасный баритон.
58
— Вспыхнула молния, и я убедилась, что он был там. Я увидела его близко, очень близко.
Под гипнозом англичанка-гувернантка вновь переживала ту страшную ночь.
— Матрас наклонился, когда он опустился на кровать. «Амелия, Амелия». Я не могла пошевелиться. Я чувствовала вес его тела на себе, его губы касались моего лица. Я не могла дышать… я не могла дышать… Я стала задыхаться и начала…