— Чёрт, да очнись же ты! Я не хочу потом ехать на опознание, — в очередной раз яростно потряс её, будто она виновата во всех его проблемах. Но она не отозвалась.
Люран не знал, откуда взялась это неожиданная раздражённость. Но она импульсом паники прошлась по телу. А потом также быстро исчезла с появлением мысли. Очень пугающей мысли: "на опознание ехать не придётся"... Она ударила наотмашь безысходностью, выбивая кислород из лёгких.
Безысходностью...
Он ещё не разу не чувствовал себя так беспомощно. Время беспощадно шло, а он не знал, что делать. У него ещё не разу не умирали на руках, когда он просто смотрел на быстро проносящиеся за окном верхушки домов, потому что не в состоянии был смотреть на неё.
Оказывается это страшно!
— Что случилось? — вопрос, который Люран услышал уже второй раз. Вопрос врача, поставивший его в тупик. А что случилось?
— Просто упала в обморок, я... я не знаю
Стояло ему только отдать её в руки профессионалов, как он сразу же вылетел из больницы. Не мог больше там находился. Начинал задыхаться.
Достал из кармана разрывающийся по третьему кругу телефон, поднёс к уху:
— Алё...
Получилось грубо, но по-другому он не мог. Не сейчас.
— Люран, что с Мией? — взволнованный голос Арона колыхался с другой стороны трубки.
Как же они все его достали своими вопросами!
— Я. Не. Знаю.
Отключился. Надоело. Всё надоело.
[Мия Греговна]
Возможно, если бы подножка не была так чётко подстроена или моё желание уйти не было бы таким резким, всё бы обошлось. Я бы снова стерпела эти оскорбления и просто, хоть, может быть, и не совсем гордо, ушла. Закрылась бы в комнате, выплакалась, а потом бы снова вышла, делая вид, что всё хорошо, снова изображая примерную дочку и грациозную леди. Но то ли я такая не везучая, то ли грация моя не такая уж и безупречная, но падения избежать не удалось.
Я попыталась неловко ухватиться за стул, но всё равно не удержалась и вместе с ним нелепо упала в центр зала, моментально прерывая любые разговоры и приковывая к себе взгляды.
— Кто пустил эту неряху сюда? — слишком высокомерно, слишком надменно, даже для такой ситуации.
Не хочу, но всё равно против воли поднимаю взгляд. Она смотрит мне в глаза — прямо, гордо — смотрит так, как может только она.
— Какой позор!
— Какой стыд!
Раздаётся со всех сторон. Но не они, ни тот, кто меня толкнул, в данный момент не имеют никакого значения. У меня так шумит в ушах, что я почти не слышу их, неотрывно смотря на женщину. Улавливая каждую её эмоцию, каждый дёрнувшийся мускул. Мало кто знает, но всё это играет огромное значение в её идеальной игре. Игре, которую никто не раскусит, никто не поймёт.
Никто... кроме меня!
Она прикрывает глаза, чтобы потом резко их распахнуть и медленно отвести от меня взгляд. Приоткрывает губы и на одном выдохе произносит слова, которые потом на всю жизнь болью выжгутся на загвоздках памяти, как самое обидное воспоминание. И мне кажется, что я считываю всё по её губам ещё за мгновение до того, как она говорит:
— В кого ты такая неуклюжая? Тебе помочь встать? — в голосе скользит не скрытая насмешка, даже издёвка. Она выбивает из меня кислород, и над залом полном людей проносится неожиданно громкий всхлип.
В миг вспыхиваю до кончиков волос, широко распахиваю глаза и в последний раз бросаю взгляд на неё. Не знаю, что я хочу там разглядеть. Но то, что вижу, заставляет меня под общие насмешки моментально подскочить с места и яростно рвануть в сторону двери.
Потому что она не имеет права на меня так смотреть! Кто угодно, но только не она!
Я вздрагиваю, мгновенно просыпаюсь, шиплю от боли и открываю глаза. Пытаюсь придти в себя после воспоминаний о маме, но только лишь комкаю руками покрывало, ощущая, как по щекам опять текут слёзы. Такие не званные и такие позорные.
Глава 11.
Вечер расчертил на небе ярко красные полосы. Ветер, морозный и резкий, без стеснений странствовал по телу, нагло забирался под пижаму, холодил мокрые от слёз щёки. Но впервые мне было плевать. Я сидела на подоконнике, тряслась от озноба, но не находила в себе сил закрыть окно. Смотрела на листок бумаги — такой обычной, чуть сероватой, дешёвой бумаги, что казалось на ней и внимания заострять не стоит. Но это было не так.
Мне чудилось, что листок оставлял на моих пальцам ожоги, через руку пробирался к сердцу и сжимал его в свои болезненные тиски. Очень хотелось смять его и выкинуть. А лучше разорвать на маленькие кусочки и пустить в путешествию по ветру, наблюдая за тем, как по миру разносится то, что уже никогда не сможет прочитать человеческий глаз. Но я не спешила от него избавляться.