Пригласили к обеду, и мы прошли в обшитую дубовыми панелями столовую, где было сервировано три круглых стола, каждый на двенадцать персон. В середине каждого стола стояли изысканные серебряные канделябры в виде миниатюрных наполеоновских пушек. Одна стена была увешана картинами кубистов и сюрреалистов, каждая с собственной подсветкой.
Гости обходили столы, высматривая карточки со своими именами, и, к моему ужасу, я обнаружил, что мне отвели место по левую руку от Анастасии Фулгер. Поменять карточку было слишком поздно, я успел только спрятать свою карточку. Чтобы она не прочла моей фамилии на ней.
– Добрый вечер, – сказала Анастасия. Ее акцент был сильнее, чем я предполагал. – Я Анастасия Фулгер.
– Кристофер, – отозвался я. Не помню, когда я в последний раз называл свое полное имя. С детского сада меня всегда звали просто Китом.
Она была худее, чем на фотографиях, а может быть, исхудала после расставания с Бруно. Талия, подчеркнутая коротким аквамариновым жакетом, была прямо-таки осиная. Рукава и лацканы расшиты розовыми цветами. В ушах огромные бриллиантовые серьги от Кучински, как на фотографии в «Светской жизни».
Пока ели первое блюдо, мне удалось избегать ее внимания, сосредоточившись на соседке слева, скучнейшей француженке с длинными серьгами, безбожно оттягивавшими мочки ее ушей. Ее муж, как сказала она, – генеральный управляющий «Мушетт» в Южной Америке. Они живут в Рио-де-Жанейро, и раз в месяц она приезжает в Нью-Йорк на шопинг.
Я решил притвориться, что ничего не слыхал об Анастасии Фулгер.
– Вы из Нью-Йорка? – спросил я, оборачиваясь к ней.
– Вообще-то у нас семь домов, но в последнее время я в основном живу здесь.
– Отчего же?
И тут ее как прорвало. Мне уже не пришлось задавать ей вопросы минут сорок. Она поведала мне все: как вышла замуж за Бруно, как рассталась с ним, как он ее предал, как она нуждается («У него больше миллиарда долларов, но он такой жмот, вы не поверите»), как он ей изменял («Ни одной шлюшки не пропустит, вы не поверите»). У меня создалось впечатление, что она повторяет эту историю уже в сотый раз. Мне не потребовалось вызывать ее расположения, чтобы она рассказала всю подноготную. Я был просто случайный сосед по столу, ничего больше.
– Этот развод – просто ужас, тихий ужас, – тараторила она. – Каждый день адвокаты, адвокаты. – Между ее бровей залегло две морщинки, а глаза нервно зыркали по сторонам. – Бруно-то ничего, с его деньгами. Для него это игра. Я же не требую у него половину его богатств. Я прошу всего десять процентов, на дочь. У меня скромные запросы, сами видите.
Я согласно кивнул.
– Знаете, – продолжала она, – когда все эта разводная процедура закончится, я нисколечко не буду жалеть о том, что покинула мир Бруно. Я буду покупать всего несколько вещей в сезон, только самое необходимое. Кому нужны эти тряпки? Ведь красота внутри нас! Все это так тяжело, это любопытство со всех сторон, газеты, журналы. Я такая стеснительная, такая замкнутая, никогда не разговариваю с журналистами. А они все выдумывают. Верьте мне, высасывают из пальца всякие небылицы. – Она вдруг внимательно посмотрела на меня. – Где, вы сказали, живете?
– Э, в Лондоне.
– Тогда, может быть, вы читали эту ужасную статью? Мою фотографию поместили на обложку без разрешения и нагородили обо мне массу лжи. Про развод и все прочее. В «Светской жизни». Не читали?
Становилось жарковато. Мне не хотелось врать, но и раскрывать себя как кукловода, который дергает за ниточки марионеток, тоже не хотелось.
– В «Светской жизни»? – рассеянно переспросил я. – В Англии этот журнал почти никто не читает (увы, это было почти правдой), а скажите, куда вы ездите из Нью-Йорка на уик-энд?
Меня спасло появление десерта – шоколадного мусса. Анастасия принялась сперва за него, а потом переключилась на своего соседа справа.
Французская грымза с серьгами не слишком обрадовалась возобновлению внимания с моей стороны, и надо отдать ей должное, я разделял ее чувство, но раз уж судьба нас свела, пришлось общаться. По мне уж лучше она, чем Анастасия. Я похвалил шоколадный мусс, она тоже. Я спросил, как обстоит дело на рынке косметики в Южной Америке, она ответила, что сложно.
– Для Анри, моего мужа, ситуация сейчас очень непростая. Недавно рынок процветал, бизнес шел в гору, но сейчас там инфляция, продавщицам в магазинах приходится менять ярлычки с ценами каждый день. И еще эти индейцы, они прямо с ума сводят бедного Анри.
– А они-то что? Не желают покупать косметику «Мушетт»?
Моя соседка сверкнула глазами, выражая явное сомнение в моих умственных способностях.
– При чем тут это? – сухо ответила она. – Они чинят препятствия для исследовательской работы. Как только наши ученые предлагают использовать какую-нибудь тамошнюю травку или цветок, индейцы заявляют, что это священное растение. Смех и грех, они хуже, чем наши глобалисты, которые пикетируют лаборатории во Франции.
К счастью, в этот момент в гостиную подали кофе, и я смог переместиться поближе к Фабрису и подальше от Анастасии. Я молил бога, чтобы Минни, которая как раз разговаривала в другом конце комнаты с Анастасией, не выбрала темой обсуждения обложку нашего журнала.
Я извинился перед Фабрисом за то, что приходится говорить о деле в такой милой обстановке, и мы приступили прямо к главному. В три минуты я обрисовал проблему с рекламой. Фабрис выслушал меня внимательно, не перебивая, его острые глаза неотрывно следили за моим лицом. Когда я закончил, он на секунду опустил веки, как будто взвешивая про себя, до какой степени может быть откровенным со мной.
– Знаете, какой совет я могу вам дать, – сказал он наконец. – Не суетитесь. В данный момент я ничего не могу объяснить конкретно, это слишком долгий разговор. Но обе наши компании только выиграют от более тесного сотрудничества.
– Однако же, – возразил я, – на осень у нас как раз не предвидится никакого сотрудничества. Такого еще не было. Имея в виду долгий опыт совместной работы, нам было бы достаточно вашего устного обещания. Я был бы очень благодарен вам, если бы вы смогли уделить мне завтра утром час для более детального обсуждения этого вопроса. Внешне я сохранял спокойствие и говорил последовательно и логично, а внутри меня все кипело. Я, конечно, был далек от того, чтобы ожидать, что такие серьезные вещи улаживаются за кофе, но таинственные намеки Фабриса ставили меня в тупик.
Фабрис со значением посмотрел на меня, и я понял, что он мысленно прикидывает, что мне известно.
– Вы давно разговаривали с Барни Уайссом? – спросил он.
– Завтра мы с ним обедаем.
– Вот, может быть, за обедом, – протянул он. – Да, кстати, как вам понравилась моя внучка, когда была у вас на стажировке?
К нам вдруг подлетела Минни Васс и сказала:
– Фабрис, дорогой… я тебе не представила моего кавалера. Кристоф Кулпер.
Фабрис подозрительно оглядел этого молодца. Высокий блондин, лет на тридцать моложе Минни, явно гомосексуальной ориентации. – Он только что закончил дизайн студии Яндо на Лонг-Айленде, – сказала Минни, – и у него просто крыша поехала от твоего Шагала!
Меня разбудил звонок в дверь. Я нехотя прошлепал к двери с полотенцем, обмотанным вокруг бедер. За дверью стоял официант со сверкающей тележкой, накрытой крахмальной салфеткой, из-под которой выглядывало фарфоровое блюдо и красная роза в узкой вазе.
– Номер 1547? Ваш завтрак. Заказан на семь пятнадцать.
Он ногой распахнул дверь и вкатил тележку в комнату.
– Сервировать здесь или здесь, сэр? – Он указал на свободное место у окна и на изножье кровати.
– У кровати, пожалуйста.
Я запамятовал, что сдуру вчера вечером подписался на полный американский завтрак. Официант поднял крылья тележки, и, громыхая мельхиоровой посудой, извлек блюдо с этим самым завтраком. Два яйца вкрутую, два кружевных кусочка ветчины, вафли и кленовый сироп, который капал на ветчину и булочку. Посередке между яйцами розовела половинка загубленной раньше срока клубники.