— Ты должен быть в ванне, Джордж, — говорит она утке, в ее тоне сквозит нежность, несмотря на продолжающееся противостояние.
Утка крякает. Я понятия не имею, понял ли он ее. Хотя не думаю, что это самое умное существо. Кажется, его ничуть не смущает зловещий вид ножа, который мог бы превратить его в ужин одним махом.
Софи тем временем достает из кармана несколько гранул и рассыпает их на пол для Джорджа, который с радостью начинает их клевать.
Существует утиный корм? Кто, черт возьми, знает. Утка явно довольна.
Затем Софи вновь переключает внимание на меня.
— Не знаю, какого черта ты надеялся добиться этим вторжением…
— Терапия, — выпаливаю я, и в этот момент на ум приходит идея.
Мой первоначальный план насильно забрать ее не сработал. Я недооценил ее и не взял с собой ничего, чем можно было бы ее накачать. Что-то подсказывает мне, что если я схвачу эту женщину, как планировал, и она будет сопротивляться, мы можем оказаться на полу, ее нож в моем теле… Или мой член в ней. Ни то, ни другое не годится. Так что — терапия.
Софи закатывает глаза.
— Хотя я не сомневаюсь, что тебе действительно нужна помощь, я не уверена, что ты пришел сюда — в мой дом — с искренним намерением улучшить свое психическое и эмоциональное состояние.
Я пожимаю плечами.
Не стану отрицать, и не могу поверить, что сам это предложил.
— Но если кто-то обращается к тебе за помощью, ты действительно откажешь ему?
— Когда кто-то приходит ко мне без приглашения и врывается внутрь? — она разводит руками. — Можешь не сомневаться, что откажу. Это жуткое сталкерство, мистер Вителли.
Она не знает, что я зашел гораздо дальше, прослушивая ее телефон и все такое, но я все еще чувствую себя чертовым ангелом, учитывая, что ее прямо сейчас следовало запихнуть на заднее сиденье моего фургона. А я пытаюсь с ней договориться.
— Забота о Марии и ее дочери лежит на мне, а ты мешаешь. Я не могу этого допустить, но, похоже, тебя не так-то легко напугать, и по какой-то причине, которую я пока не могу понять, я не хочу причинять тебе боль, Софи Келлан.
Я не могу, блять, заставить себя навредить тебе.
— Поэтому я вижу только один вариант.
Что-то мелькает в ее глазах, мысль или воспоминание, которое уносит ее далеко из реальности, но она быстро возвращается.
— И что за вариант? — спрашивает она легкомысленным тоном, но не может скрыть, как ее голос дрогнул на последних словах. Что-то в моих словах задело ее за живое, смягчило каким-то образом, а не заставило еще больше защищаться.
— Ты не признаешь, что Мария Риччи была твоей клиенткой, тем более не раскроешь, чем она с тобой делилась. Я не могу действовать безрассудно. Итак… терапия, гарантированная конфиденциальность между нами.
Выражение ее лица становится хмурым.
— Мне кажется, что ты искажаешь правила в соответствии со своими потребностями.
Я соглашаюсь, кивнув.
— Искажаю. Не нарушаю.
Она смотрит на меня, и хотя я вижу, что она следит за каждым моим движением, кажется будто она поглощена в свои мысли.
Через мгновение она бормочет себе под нос:
— Ты вернулся, чтобы преследовать меня, не так ли?
Затем, более непосредственно добавляет.
— Хорошо. Я вернусь в Чикаго через два дня. Запишись на прием через моего секретаря, и мы проведем с тобой сеанс «терапии».
— Что значит «вернешься»?
Она отвечает с ноткой сарказма:
— Вернусь, приеду домой, прибуду, путешествие из пункта А в пункт Б и обратно.
Я качаю головой.
— Нет, fiammetta, ты останешься здесь. Это не обсуждается.
Она издает легкий смешок, наполненный вызовом.
— И тем не менее, мы здесь, ты на пороге моего дома, а я собираюсь сесть на самолет, независимо от твоего мнения по этому поводу.
Я вздыхаю. Это не сработает. С каждой минутой, которую я провожу с ней, потребность причинить ей боль значительно уменьшается, и вместо этого появляется сильное желание. Просунуть свой член между этими нахальными губами и заткнуть ей рот.
Я замечаю, что ее хватка на ноже не ослабла. То, как она держит его, говорит мне о том, что она знает, как обращаться с ним, что интересно, но меня больше заинтриговало то, что она думает, что у нее есть шанс бороться со мной, если я решу напасть. Она должна быть милой — как чихуахуа, думающая, что сможет сразиться с питбулем, — но от нее исходит уверенность, которая чертовски сексуальна.
— Ты понимаешь, что я могу удерживать тебя против твоей воли, — говорю я с обманчивой легкостью, как только представляю, что могу ее контролировать, меня окутывает трепет.