Встаю на ноги и в мгновение ока выхожу за дверь, когда визжат шины, а со стоянки бара вылетает черный Beamer.
Я щурюсь, пытаясь уловить все, что могу, от номерного знака, но нет необходимости задаваться вопросом, кто ответственен за выстрел.
Романо пришел за кровью. У него хватило смелости сделать это прямо в моем клубе, пока Лео сидел рядом со мной.
Но слава чертовому Христу, что это сделал он.
Глава 3
Нико
— Не ожидал такого поворота событий, — признаюсь я, откидываясь в кресле и задумчиво уставившись в почти пустой стакан виски, который пил последние полчаса. Данте сидит напротив меня за длинным конференц-столом в библиотеке Вителли, его обычно смеющиеся глаза теперь серьезны. Он почти моя копия, за исключением серых глаз и длинных волос.
Наш отец сидит напротив Данте, сцепив пальцы над животом, глубокая морщина пролегла между его темными бровями. В шестьдесят лет Вито Вителли по-прежнему имеет густую шевелюру, хотя теперь на ней густая седина. Морщины на его лбу и вокруг глаз стали глубже, чем раньше. Однако его глаза ясно-голубые, как и мои, и они мало что упускают.
— Может быть, к лучшему, что все произошло именно так, — продолжает отец. — Я знаю, что такое кровь друга на руках — это тяжелое бремя.
Да, это так. Но я бы понес его. По праву оно должно было быть моим.
— Что есть, то есть, — говорю я, вставая. — Подобной ошибки я больше не допущу.
Отец вздыхает и выглядит так, словно хочет что-то сказать, но передумывает и просто кивает. В последнее время мне приходится буквально вытаскивать слова из него.
Я был шокирован, когда три года назад он решил уйти в отставку, сделав меня Доном в тридцать лет, но у него были свои причины. Хотя я не ожидал, что возглавлю империю так скоро, не могу сказать, что наличие Вито Вителли в роли моего Консильери не компенсирует этого.
— Мне нужно закончить кое-какие дела. Вернусь через несколько часов, — говорю я, допивая виски и вставая.
Я принимаю кивок отца и игнорирую блеск интереса в глазах Данте. Поворачиваюсь и выхожу из комнаты, прежде чем он успевает предложить «подвезти меня», иначе говоря, увязаться за мной.
Обычно я не отказываю в таких просьбах, ведь не так много людей в мире, которые могут сделать то, что делает Данте, с машиной и пистолетом в тандеме, но сегодня я не в настроении для компании.
Фальцоне — гигант, который служил моей семье более трех десятилетий, ждет меня у входной двери с конвертом в руке. Его плечи с возрастом начали сутулиться, но даже при этом он все еще на несколько дюймов выше меня, имея рост шесть футов четыре дюйма.
— Все здесь, синьор, — он передает мне конверт, его пальцы слегка искривлены артритом.
— Grazie10, — благодарю я его и ухожу, не сказав ни слова.
Снаружи я кладу конверт на пассажирское сиденье своего черного внедорожника Mercedes и выезжаю за ворота поместья Вителли, направляясь через город к мотелю Марии, изо всех сил стараясь не думать о Лео и его безжизненных глазах, которые смотрели на меня с поцарапанного деревянного стола бара.
Я паркуюсь перед последней дверью мотеля слева и иду по потрескавшемуся тротуару к потертой белой двери. Стук, тот самый ритмичный код, который мы с Лео использовали с самого детства, не оставляет сомнений и Мария не могла бы его не узнать.
Конечно, Мария открывает дверь. Она, наверное, даже не удосужилась посмотреть в глазок. Ее рост всего пять футов два дюйма, у нее каштановые волосы и округлое лицо, а когда она улыбается, то улыбка растягивается от уха до уха и освещает ее изнутри.
Сегодня она не улыбается. Она смотрит на меня, и что-то в моем взгляде заставляет ее измениться в лице. Ее нижняя губа дрожит, глаза наполняются слезами, а плечи опускаются. Она крепко обхватывает себя руками, словно пытаясь удержать себя в руках, в то время как ее тело начинает дрожать.
Она знает.
И тогда она начинает плакать. Нет, плакать неподходящее слово. Она воет громкими, задыхающимися рыданиями, которые сотрясают ее с головы до ног, когда она, спотыкаясь, возвращается в комнату. Я никогда раньше не видел, чтобы человек разваливался на куски прямо у меня на глазах.
Четырехлетняя Виктория спит на кровати, но как только Мария начинает плакать, она просыпается. Ее нижняя губа дрожит, глаза наполняются слезами, а затем ребенок, почти точная копия матери, тоже начинает плакать.
Черт побери.
Я вхожу в комнату, закрываю за собой дверь и продолжаю терпеливо смотреть на двух женщин, ожидая, когда они перестанут плакать.