На ней была уличная одежда, но он явно прервал ее туалет: она уже успела стереть помаду, но не остальной макияж. Хотя со времени последнего сеанса с ней и ее мужем прошел всего год, сейчас она выглядела значительно старше сорока лет. Косметика не могла скрыть темные круги под глазами и мелкие морщинки в уголках рта. Мэри широко раскрыла глаза, и Лэш прочитал в них смешанные чувства: удивление, радость, надежду и страх.
— Доктор Лэш? — спросила она, затаив дыхание. — Не… не верю своим глазам. Что случилось?
Лэш глубоко вздохнул.
— Думаю, ты знаешь что, Мэри.
— Нет, не знаю. Что случилось? Хотите войти? Выпьете кофе?
Она открыла дверь шире.
Лэш остался на крыльце, стараясь сохранять спокойствие.
— Мэри, прошу тебя. От этого будет только хуже.
Она непонимающе смотрела на него.
Лэш поколебался, потом вспомнил, как все было в первый раз, когда он пытался убедить ее на этом же самом крыльце.
— Отрицать что-либо бесполезно, Мэри. Ты снова меня преследуешь — звонишь мне, просматриваешь мою почту. Я хочу, чтобы ты прекратила это, и немедленно.
Мэри молчала, глядя на него. Она будто постарела еще на несколько лет. Затем медленно отвела взгляд и сгорбилась.
— Я просто не могу этого вынести, Мэри. Не сейчас. И потому прошу тебя прекратить, пока снова не стало хуже. Пообещай мне, скажи, что перестанешь. Пожалуйста, не вынуждай меня…
Она снова посмотрела на него, и он увидел в ее глазах гнев.
— Это что, какая-то жестокая шутка? — бросила она. — Посмотри на меня. Посмотри на мой дом. В нем почти нет мебели. Я лишилась права на опеку над ребенком. Мне приходится бороться за то, чтобы видеться с ним через выходные. О боже…
Гнев ее угас столь же быстро, как и возник. Слезы оставляли на щеках размазанные полосы туши.
— Я подчинилась судебному распоряжению. Я сделала все, что ты хотел.
— Тогда почему я опять не получаю почту, Мэри? Откуда эти молчаливые телефонные звонки?
— Думаешь, это я? Думаешь, я могла бы продолжать после всего, что случилось… после того, что твой судья сделал с моей жизнью, с моим…
Слова прервались рыданиями.
Лэш колебался, не зная, что сказать. Ее гнев и горе выглядели совершенно неподдельными. Но такие пациенты, как Мэри Инглиш, действительно испытывали гнев, печаль и отчаяние — только неверно направленные. И прекрасно умели использовать их, обращая против тебя, делая виноватым во всем тебя, а не их…
— Как ты посмел прийти и издеваться надо мной? — рыдала она. — Ты психолог, ты должен помогать людям…
Лэш стоял на пороге, чувствуя себя все больше сбитым с толку и дожидаясь, когда женщина возьмет себя в руки. Наконец она перестала плакать и выпрямилась.
— Как я могла так ошибиться? — тихо спросила она. — Раньше я считала тебя человеком, которого тревожит судьба других, даже в чем-то слегка таинственным. — Она быстрым движением смахнула слезу. — Но знаешь, что я поняла, лежа без сна в пустом доме? Твоя тайна — это тайна человека, который скрывает свою духовную пустоту. Человека, которому нечего дать другим.
Протянув руку, она нашла стоящую на столике коробочку с салфетками и выругалась, обнаружив, что та пуста.
— Убирайся, — тихо сказала она, избегая его взгляда. — Уходи, прошу тебя. Оставь меня в покое.
Лэш продолжал смотреть на нее. По профессиональной привычке ему в голову пришло несколько типичных ответов, но ни один из них не выглядел подходящим. Он лишь кивнул, повернулся и ушел.
Он завел двигатель, развернулся и поехал обратно по улице, но, еще не доехав до перекрестка, снова остановился у обочины. В зеркале заднего вида он заметил, что свет на крыльце дома 9148 погас.
Что говорил Ричард Сильвер в просторном холле на высоте в тридцать этажей над Манхэттеном? «Рад, что вы с нами?» Сейчас, глядя в темноту, Лэш уже не был в этом настолько уверен.
19
На следующее утро, выйдя из многоярусной автостоянки на Манхэттене, Лэш остановился перед магазинчиком прессы на первом этаже большого каменного дома, погруженного в тень соседних зданий. Войдя внутрь, он быстро просмотрел заголовки местных и общенациональных газет — «Канзас-Сити стар», «Даллас морнинг ньюс», «Провиденс джорнал» и «Вашингтон пост» — и облегченно вздохнул, не обнаружив никаких сообщений о двойных самоубийствах счастливых супружеских пар. Выйдя из магазина, он свернул на Мэдисон-авеню, направляясь к зданию «Эдема». «Теперь я знаю, что чувствовал Людовик Шестнадцатый, — подумал он. — Просыпаться каждое утро в тени топора палача, не зная, не станет ли новый день последним».