Как всегда, некоторое отвлечение от темы помогло, топливо самообмана запустило мотор машины в потустороннее, и поехала, одевая воспоминания в слова: сеньор Д., сеньор Д. … стоп. Это давно проехали. Нет, что-то в горшочке светловолосой головы варилось иное, нарочно для гостей, с приправами по случаю. В углу кто-то сыто заворочался, устраиваясь поудобнее, пыхтя, как ёжик, – ага! Вот оно.
Собрались делать выставку. Я привезла старые гравюры и рисунки, наклеенные на бумагу. Работы надо было раздублировать – отклеить, как переводнушки – такая техника. Я занималась этим сидя исключительно в отхожем месте. Трудно сказать, было ли это самоуничижением – сейчас поди разберись с этими тонкостями психики, по последним данным хрупкой и ранимой настолько, что горошина в легчайшей перине становится причиной многочисленных отклонений. Мы-то понимаем, что сами по себе ни при чём, и мы считаемся с любыми особенностями, потому что не психика такая, а мир таков, мир существует без оглядки, фактически придавливая бедняжку своим грубым и жестоким горохом. А значит, наши действия могут принимать самые неожиданные формы – самоуничижения или пафоса, неприкаянности или бравирования. И мы сами порой не знаем, за кого играем. Чаще всего – по ситуации.
В тот момент было скорее наложение пафоса разного рода – участие в выставке и пренебрежение этим участием. Пик снобизма, вкуснейший коктейль, на любителя конечно, и сильно бьющий в голову. Но иногда можно себе позволить. Я и позволила.
В общем, Салон ожидался разношёрстный и талантливый.
Много участников, много молодёжи.
Хозяйка салона. Это особая тема. Слушайте же: хозяйка салона замещает Великую Мать, воплощает её, ничуть не уступает ей. Это тот чудесный тип женщин, психику которых не в силах сломать никакая горошина – ни время, ни обстоятельства, ни – смешно сказать – возраст. Они и сами никого не ломают, ни у кого и в мыслях нет сопротивляться – как противиться природе? Как противиться жизни, когда она поглощает тебя словно бланманже лучшего повара, да ещё и тарелку облизывает. Ну вообще. Как противиться?
Сын хозяйки салона – большой юноша с чёрным ёжиком, при взгляде на него возникло желание-антагонист: быть подальше. Что-то в его судьбе обозначало невмешательство всех прочих, впрочем, в чьей судьбе это не прописано? Но с ним определённо было что-то не так, он будто был окружён невидимыми знаками стоп, во избежание. Нет так нет, аккуратно обходим. Помещение большое, как зал в доме Союза Художников, разделённое стенами в виде лабиринтов. Я отхожу от хозяйских игрищ, на другой стороне дети – то ли участники, то ли мои друзья. А может это перформанс, изображающий скрытое внутреннее, что было бы совсем замечательно, будь это правдой. Я раскладываю свои рисунки в витрине, рядом ошивается некий мужской персонаж, призванный разжечь во мне. Разжигает, я разнузданно вбегаю на половину хозяйки, как раз в это время собирающейся сказать речь… Да, а дело происходило в такой местности – почти загород, поезда – из тех, ночных, на которые часто пытаешься купить билет, чтобы успеть к утру в задуманное, да не тут-то было – всё липкие боковухи, либо общая теснота. Но терпишь. Множество пересекающихся путей, какие-то голоса, какие-то откосы, холмы, фонари и дали. Художники и словари, всё в одну равнину. И где-то на ней этот самый дом, в котором салон. Я решаю окончательно взять инициативу, подхватываю хозяйку за талию и волоку прогуляться в поля. Я смелая, чувственная и безумная, мне это нравится, ей уже тоже, видим спинами взгляды, всё хорошо. Она мне – ах, ах, а я – не так быстро, смотри же, рядом с теми камнями дерутся. Енот же? Или барсук. И с кем – с лаской? Сперва с лаской. Потом кто разберёт. Потом засмотрелись на вздыбленную спину барсука, она отгоняла, кричала кыш, кыш, а на нас не набросятся, и если да, то кто из них, она мне взглядом таким, знаете… все окровавлены, животные в смысле, ласка стала гиеной, гиеной загнанной, мельче барсука, но почему-то норовила откусить от него. Барсуку крышка, поняли и стали звать посмотреть. Оказалось, пришли давно. Мы сидим с ней в первом ряду, остальные за нами. Двое рабочих копают яму, что-то припевая, погребальное, думаю, а может и своё любовное, всё одно. Зверей зарывают, сверху кладут стёклышко, как в детских секретах, через минуту расчищают – под стеклом сын хозяйки.