Устала.
Кот улыбался вышитыми усами, а две чёрные лодки, пересекающие зелёную гладь глаз, всё плыли и плыли вверх, словно в лобных долях водилась рыба – что там ещё ловить, эти вышивальщики подушечных котов вряд ли вышьют мысли о вселенной или моём внутреннем мире, тьфу-тьфу, не приведи. Тем более, эта подозрительная улыбка… Марта чувствовала её затылком, буквально, жирные стежки подчёркивали сдобность и умильность кота, перечёркивая Марту экваториально. Но без этого, казалось, сны были бы слишком однозначными.
Марта не была котовладелицей. Марта любила сны, она была коллекционеркой снов. Вы так любите? Пока феминитивы в моде, а ну скорей-скорей распихивать этот сомнительный изюм в тесто текста, не любите – плюньте. Я не люблю, я ловлю. Мода же она одна из песчинок времени, поймал – и вроде не засыпало. Пока. А то откапывайся каплями, ложками-поварёшками. Ну и откопаемся, ну и откапывайтесь, ну и, ну и… Ну и не буду никак называть.
Марте некогда называться, она видит знаки, она видит буквы, она вновь готова отдать лучшее в себе всем-всем, потому что одной не съесть, а худшее уже раздала. Улыбка кота делит сны пополам, на до и после. Такой вот радикальный чешир.
Дождавшись, когда последнее слово сна упало шипящими каплями в подставленные ладони дня, Марта встаёт, прислушиваясь к подходящему образу: на кого ты похожа, – это надо было голосом ворчливой бабушки, – на чёрт-знает-что, – это своим, когда-то тонким от обиды, или на бог-знает-что, таким почти звенящим, с вызовом. У Марты не было формы, не было границ: слишком часто их нарушали и вот они исчезли, зато появилось радостное спокойствие. Это спокойствие было страшно притягательным, гораздо желаннее любой формы, оно, подобно алхимическому снадобью, точно сочетало в себе все необходимые компоненты, оставаясь само по себе бесплотным и, что важно, бесплатным, поэтому поток контрабандистов увеличился неимоверно, другое дело, что сделать ничего они не могли: ограничений не было. Марта стала тем, что устраивало всех, совершенно всех, тогда как жизнь устраивала считанные единицы. Они тянулись к Марте почти неосознанно, отбиваясь от жизни с вымученным: ты-де не следишь за собой, напрягаешь, требуешь совершенства, сама как правило кривая-косая-нелюбимая через год, что уж о трёх… Марта не требовала ничего. Что бы они ни предпринимали, они делали это с самими собой. Даже неловкость появлялась не вследствие Марты, а от неумения показать любовь: они любили её, иначе быть не могло. Вот и не было.
У Марты не было формы и границ. Однако, видимость Марты и всего, что с ней связано, пока оставалась и сегодня подошла очередь нового шага.
Шаг сделан.
Редкий выход в свет. Марта сказала это, одеваясь в прихожей, и сеньор Д. усмехнулся – ах, как шла ему эта усмешка, – экий специфический каламбур-с! На этот раз решили сами с визитами. Не потому, что поток стал меньше, нет. Просто нужно же поддерживать, так сказать. И видимость и прочее.
Выбирать решили вслепую, тыкая в Google Maps ногтём долоресова мизинца. Добираться до конечных пунктов решили на метро. Где оно имеется, конечно. Во-первых, быстро. Хорошо, если хотите, это самый хтонический вид передвижения. Надо же напустить туману, раз нельзя по-простому.
Он сидел, устало опустив голову, свесив кисти с колен, которые, тем не менее, не уставали визуализировать ритмический рисунок музыки в наушниках. Под каждым из прикрытых глаз чёрным маркером было написано: Смерти нет. И то верно, подумала Марта. И тихонько отошла в глубину вагона, где с диванов смотрели свои мрачные фильмы другие пассажиры, не дающие усомниться. Сеньор Д. подмигнул: каков, а? Кто, а, да я забыла уже. И правильно, это практически одиночный пикет, не хуже, чем миру – мир, и так же героически безнадёжно. Уважаю.