***
Вечер. Мы только недавно вернулись из лавки Микелины. Ева-Мария уснула, а я всё не находила себе места, и решила всё же сходить в храм Патера. Сейчас я попытаюсь вспомнить всё.
Боль
Перед тем как войти в храм, я сложила руки перед лицом и пробормотала себе под нос молитву, иногда подглядывая на стенд с текстом. Закончив, я немного с опаской зашла в здание, настраивая себя на спокойствие. Внутри храм был шикарно обставлен и величественен. Вокруг были слышны молитвы других людей святому Патеру на неизвестном мне языке, кто-то даже плакал, видимо, молясь за своих ближних, а кто-то умиротворённо сидел с закрытыми глазами, возможно, погрузившись в свои мысли. Я прошла в молитвенную зону, садясь в позу лотоса на специально постеленный коврик. Произнеся молитву вновь, я постаралась сконцентрироваться на своих мыслях и утихомирить быстро бьющееся сердце. — Вспомнить… Вспомнить всё, — шептала я, подбирая в голове хоть какие-то ассоциации с семьёй. Ничего. Я ничего не могу вспомнить. Пустота. Нервно выдохнув, я попыталась ещё раз сосредоточиться на образе матери и сестры. Снова пустота. Через несколько тщетных попыток, я злостно сжала кулаки, стараясь не показывать агрессию на людях. А что, если я вела себя неподобающе, и из-за этого Патер не помогает мне? Вот чёрт! Эта мысль с бешеной скоростью пробежала у меня в голове, зля ещё больше. Так… Нужно ещё пытаться, я не могу проиграть… Не могу… Перед глазами резко пронеслась ослепительная вспышка, отзывающаяся острой головой болью. Погода была отвратительной. Дождь намочил мои волосы, из-за чего они прилипали к лицу и сильно раздражали. Я старалась игнорировать это. Старалась игнорировать сомнение насчёт правильности моих решений. Старалась игнорировать горячие слёзы, скатывающиеся по моему лицу. Резко остановившись, я вдруг почувствовала чей-то настойчивый взгляд. Обернувшись, я заметила окно второго этажа нашего дома. Около него стояла мать, испепеляя меня своим хладнокровным взглядом. В горле образовался ком страха. Она думает, что я передумаю и вернусь. Сжав кулаки, и взявшись за ручку чемодана, я ускорила шаг, дабы не сорваться и не передумать. Я больше не буду это терпеть. Я не сорвусь. Больше не буду девочкой на побегушках. Как только я переехала к отцу, моя жизнь стала лучше. Я до сих пор не могу понять, как они с матерью влюбились друг в друга. Настолько они разные. Не зря многие говорят, что противоположности притягивает. Папа был добрый, мягкий, редко когда мог повысить голос и никогда меня не наказывал. У него часто были проблемы с работой и алкоголем, из-за чего уже в пятнадцать лет я стала подрабатывать летом, дабы хоть немного разгрести гору долгов отца. Мать же наоборот. Хладнокровная, горделивая, целеустремлённая. Я часто думала, что она не любит никого и ничего, кроме своего бизнеса. За плохие оценки и непослушание она придумывала различные наказания. Все они были по-разному жестоки. Некоторые эмоционально, некоторые физически. Родители развелись через год после рождения младшей сестры. Весь груз ухода за ней лёг на меня, так как у матери не было времени. Эвелина была нежеланной. Мать не сделала аборт лишь благодаря свой матери. Бабушка родилась и выросла в России, и взгляды насчёт абортов у неё были совсем иные. После того, как я ушла к отцу, мать наконец обратила внимание на Эвелину, но это внимание Эвелине было совсем не нужно. Мы виделись с Эвелиной незадолго до моей смерти. Она уже не была той милой девочкой, что упрашивала забрать её к себе. Мать вырастила из неё робота, который не знал, что такое чувства, и боялся проигрыша больше смерти. Взгляд стал жестоким, а светленькие, слегка курчавые волосики она собрала в низкий хвост, закалывая выпадающие пряди чёрными заколками. После этой встречи я плакала. Плакала, чувствуя вину перед Эвелиной. Я не спасла её, не помогла ей, какая же я после этого сестра?