— Я не помню там такого положения… — удивленно проговорил я.
Что, существует еще какая-то тайная часть кодекса, и некромантам внедряют в прошивку именно ее?
— Пункт пятый. Тот, что запрещает убивать разумных для экспериментов. Там фраза…
— … включая частичное убийство отдельных частей тела для исследований или выгоды, — подхватил я. — Да-да, помню, спасибо. То есть вы оживляете студентов, как некроконструкты?
— Именно. Но отличие — ключевое отличие! — состоит в том, что это некроконструкты, которые подчинены самим себе. И немного — наставнику. Но только в той части, что касается соблюдение Кодекса. Это установка, которая внедряется на этапе оживления. После нее некромант чисто физически не в состоянии нарушить Кодекс.
— А если учитель проявит небрежность или злонамеренно внедрит не те установки?
— Это запрещено Кодексом, — усмехнулся Бьер. — Поскольку живых некромантов не бывает, система самоподдерживается. За тысячелетия существования Империи осечки, разумеется, случались — после чего в текст Кодекса вносились соответствующие изменения. Сейчас он отполирован почти до совершенства. Говорят, что кое-кто умудрился находить лазейки — но не настолько серьезные, чтобы это привело к всеобщему коллапсу.
Мой разум работал на овердрайве, я лихорадочно обдумывал полученную информацию. Если лазеек правда нет, если все так, как говорит Бьер, они меня действительно не выпустят просто так. Либо убьют — либо убьют. Иного не дано.
— Ладно, — проговорил я, стараясь звучать спокойно. — Вот, убили вы ученикам нервную систему. Потом анимировали. А дальше что?
— А дальше ученик получает обратно полный контроль над собой, просто не может нарушить Кодекс, как я уже сказал, — пожал плечами Бьер. — Мы любим подчеркивать — сам увидишь и услышишь завтра — что никакой разницы поначалу нет. У некоторых отмечается, как я уже сказал, снижение остроты эмоций, но это на первом этапе скорее самовнушение: люди ожидают, что в мертвом состоянии жизнь тела на них влияет меньше — и она как будто бы начинает меньше влиять. На самом деле это не совсем так. Эмоции ощущаются с той же силой, поскольку тело полностью живо, просто становится легче их контролировать.
— И как долго длится этот «первый этап»? — уточнил я. — И что случается потом, эмоции все-таки притупляются? Или отключаются совсем?
— Первый этап, с полностью живым телом, длится столько, сколько захочет сам некромант, — вздохнул Бьер. — Некоторые вовсе предпочитают умереть естественной смертью, от старости. Другие начинают поэтапный переход к альтернативной жизни, как только начинаются не устраивающие их изменения в здоровье или внешности. Для женщин это обычно лет тридцать или тридцать пять, хотя есть те, кто начинает консервацию раньше или позже. Для мужчин — лет сорок пять или даже пятьдесят. Многое зависит от того, планирует ли человек семью и детей.
— Вы выглядите значительно моложе, — сказал я.
— Не по своей воле, — по губам Бьера скользнула едва заметная улыбка. — Увы, я оказался недостаточно расторопен в критической ситуации, и пришлось форсировать события. Это было вдвойне неудачно, потому что я тогда недавно женился. На обычной женщине, не некроманте.
— И как она это приняла? — спросил я, уже догадываясь об ответе.
— Попросила времени на раздумья, потом — развода, — пожал плечами Бьер. — Который я, разумеется, ей дал. Вполне разумный выбор в ее ситуации. Я даже помог ей отыскать нового мужа. Насколько я знаю, впоследствии она об этом не жалела.
— Она еще жива?
— Умерла два года назад более-менее естественной смертью. Восьмые роды в преклонном возрасте, даже маг Жизни ничего не смог сделать. Ей стоило послушать лекарей и отказаться от беременности. Я даже предлагал ей помощь в прерывании.
— Вы общались?
— Разумеется. Она была единственным мне близким человеком. Видишь ли, я сирота, вырос в Мертвой деревне. Моя бывшая жена была дочерью моих опекунов.
Я помолчал. А что еще на это скажешь? Бьер прежде никогда со мной не откровенничал, но теперь, видимо, решил пойти ва-банк.
— Сколько вам лет?
— Всего-то пятьдесят три, — усмехнулся Бьер. — Говорить не о чем. Не две-три сотни, как, я знаю, многие напридумывали.
— Я думал — тридцать пять, — честно сказал я. — Просто молодо выглядите.
— Мне было двадцать четыре года, когда пришлось отключить организм, — вздохнул Бьер. — Но тебя это беспокоить не должно. Ты умнее и осторожнее меня в твоем возрасте, если говорить честно. Не вижу, почему бы тебе не прожить в, скажем так, естественном режиме до весьма преклонных лет, если того захочешь. Что касается женитьбы — то тут тоже никаких препятствий. За некроманта пойдет любая, кроме высших аристократок, пожалуй. Или не женись, если нет такого желания. Кодекс в этом смысле наше поведение не контролирует.