Когда дверь за ним закрылась, в доме снова стало слишком тихо.
Я пошла в душ. Вода стекала по коже, но я почти не чувствовала ее температуры. Я мыла волосы медленно, тщательно, будто готовилась не к дню, а к прощанию. Вытерлась, надела легкое шелковое платье бледного цвета — оно почти сливалось с моей кожей. Я накрасилась аккуратно, без спешки. Уложила волосы. Посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела… нормально. Живой.
Это показалось ироничным.
Я спустилась вниз, сначала забрала письма и положила их на стол, а потом пошла туда, где обычно тренировался Лука. В подвале пахло холодным бетоном и металлом — запах, который раньше казался мне безопасным, потому что ассоциировался с ним. Сейчас он был чужим.
Каждый шаг отдавался внутри пустым эхом. Я закрыла за собой дверь. И впервые за долгое время подумала: Вот сейчас — по-настоящему сейчас — я совсем одна.
В какой‑то момент в голове стало тихо. Не пусто — именно тихо, как бывает ночью, когда выключаешь свет и понимаешь, что больше не ждешь утра. Я стою и вдруг ясно понимаю: я устала жить с этим телом. С тем, что оно помнит больше, чем я хочу помнить. С тем, что каждое прикосновение, даже самое нежное, иногда отзывается внутри страхом. И тогда жизнь начинает прокручиваться сама.
Лука на нашей свадьбе. Он смотрит на меня так, будто я — чудо, которое ему позволили оставить себе. Он плачет, не пряча слез, и шепчет, что я самая красивая. В тот момент я верила, что меня действительно можно любить вот такой — живой, смеющейся, несломленной. Как он добивался меня. Как злился, как ревновал, как возвращался снова и снова, даже когда я сама не понимала, чего хочу. Как первый раз взял мою руку — осторожно, будто я могла рассыпаться. Наш первый поцелуй. Резкий, горячий, неправильный. Я тогда подумала: если так — значит, это настоящее.
Парк, смех подруг, крики, кофе, разлитый на джинсы. Мы валялись на траве и были уверены, что впереди только жизнь, и она обязательно будет доброй. Университет. Сумки, опоздания, вечные споры, кто пойдёт за кофе. Мы были так молоды, что не знали слова «навсегда» — и потому верили в него.
Это была хорошая жизнь. Честно. Настоящая.
А потом — та неделя. Она всегда возвращается без предупреждения. Запах сырости. Чужие руки. Голоса, которые говорили со мной как с вещью. Мое тело, которое больше не было моим.
Я выжила. Все говорят: ты сильная, ты справилась. Но никто не спрашивает, чем именно я заплатила. Иногда мне кажется, что тогда во мне что‑то умерло, а остальное просто продолжило дышать по инерции.
Я потеряла ребенка. Потом — надежду. Потом — веру, что я когда‑нибудь снова буду целой.
Я видела, как Лука пытается удержать меня. Как он берет мою боль на себя, будто может ее переварить. Как смотрит на меня с этим страхом в глазах — только бы не потерять. И именно поэтому я больше не могу. Я не хочу быть для него этой тенью. Этим постоянным страхом. Этим напоминанием о том, что любовь не всегда спасает. Я думаю о нем — и внутри все сжимается. Прости меня. Я правда старалась. Я правда хотела жить дальше. В голове снова вспыхивают моменты, когда мне было хорошо. Его руки. Наш дом. Смех. Моя прежняя я.
Это была хорошая жизнь. Просто не вся.
Я закрываю глаза и позволяю тишине стать громче. Не потому что я не люблю. А потому что больше не могу нести это одна. И мысль, последняя и удивительно спокойная: пусть хоть сейчас станет не больно.
Я встаю на табуретку и засовываю голову в уже готовую петлю. Табуретка с грохотом падает, все вокруг потеряло смысл, больше не будет боли, страданий. Все потеряло краски, мир слился в черную пелену.
ОТ ЛИЦА АВТОРА
Кладбище медленно погружалось в вечер. Небо висело низко, будто давило на плечи, и дождь шел не ливнем — он тянулся бесконечно, монотонно, как траурная музыка без финального аккорда. Каменные плиты темнели, имена на них размывались водой, словно даже память со временем должна была исчезнуть.
Лука сидел у ее могилы уже несколько часов. Он не знал, сколько именно — время потеряло смысл. Оно умерло вместе с ней. Он не чувствовал холода, хотя промок насквозь. Не чувствовал боли в затекших ногах. Все его тело превратилось в оболочку, внутри которой была только одна вещь — пустота. Глухая, тяжелая, пожирающая. Он смотрел на ее имя. Всего несколько букв. Так мало — и так невыносимо много. Эти буквы были всем, что осталось от ее смеха, от ее шагов по дому, от ее привычки забирать его рубашки, от её дыхания рядом ночью. Лука опустился ниже, касаясь лбом холодного камня.