— Врач! Срочно врач!
Кто-то из персонала бросается навстречу, но я не останавливаюсь: делаю два больших шага. Сердце в груди гремит, в горле — металл. Я чувствую, как паника и ярость выпадают из меня словом, которое не придуманное, а вырванное из самой груди:
— Либо вы её спасёте, либо я убью каждого, кто тут находится!
Фраза вырывается, мягко говоря, не слишком обдуманная — это ультиматум, рваный, холодный и страшный. В кабинете немедленно поднимается шум: кто-то зовёт старшую смены, охрана хватается за рации. Видя мою готовность сорваться, медики почти одновременно переключаются в режим «экстренно»: руки хищные и отточенные, они мгновенно берут на себя её тело и кладут на койку — проверяют дыхание, пульс, смотрят глаза, вводят кислород, дергают тонометры и капельницы, они куда-то увозят и я иду за ними. Слова мои повисают в воздухе; кто-то из персонала подбегает ко мне и говорит:
— Отойдите, мистер, дайте врачам работать.
Я чувствую, как адреналин горит в венах; охрана приближается, но Рико уже рядом, держит меня за плечо, его взгляд — стальной, сдерживающий. Я стою, весь в крови пережитого дня и дождя, и смотрю, как команда врачей без лишних слов начинает вытягивать её из состояния — быстрые руки, короткие приказы, бипы аппаратов. В голове — только одно: пусть сделают всё. Я сжимаю кулаки, дыхание застывает в груди, слёзы и злость смешиваются в один горячий узел.
⸻
Пять часов тянулись словно вечность. Я сидел в коридоре приёмного покоя, глаза не сходили с двери в реанимацию — каждый звук, каждый шаг мог означать что-то. В комнате скопились люди: Дмитрий и Мария, Дамиан, Рико, и потом — Лекси с Наоми. Их лица были бледны, они держались рядом, как единое тело. Подруги стояли в углу, тихо шёпотом обсуждали что-то, глаза у них постоянно возвращались к двери.
Я молча стоял в стороне, но слышал, как Наоми задает вопрос за вопросом, а Лекси пыталась шуткой снять напряжение, и это звучало жалко. Внезапно увидев, что разговор становится близким к панике, Мария тихо и жёстко сказала:
— Я всё объясню позже. Сейчас главное — чтобы Киара была в порядке.
Её голос был спокойный, и в нём сквозила решимость; девочки на мгновение заткнулись. Я услышал, как Мария отстранилась и заговорила с кем-то по телефону, беря на себя организацию. Это было нужно — порядок в хаосе.
⸻
Из палаты вышел врач. Он оглядел комнату, и, не поднимая голоса, сказал мне:
— Мистер Морелли, можно поговорить с вами один на один?
В коридоре повисла тишина. Я кивнул и последовал за ним в его кабинет. Он закрыл дверь и, не церемонясь, прямо и спокойно сообщил:
— Она в критическом состоянии. Много ссадин, множественные гематомы по всему телу, есть признаки сексуального насилия — и, судя по всему, не одного насильника. Это тяжёлая травма, но главное — она будет жить. Сейчас мы её стабилизировали и перевели в палату, дальше — обследования и долгое лечение.
Слово «несколько» упало на меня, как ледяной ком. Что-то внутри разорвало тишину. Врач продолжал говорить профессионально, но я его уже не слышал — во мне воцарилась молчаливая буря.
Я ударил кулаком по стене. Звук от удара раскатился по коридору и явился мне самой необходимой, самой мерзкой музыкой: через боль наружу вырвалась ярость. Кулак горел, пальцы звенели — но это был не просто акт разрушения — это была искра, которая должна была превратиться в действие.
Я рванул к Рико и Дамиану, хватая их за плечи так, что они вздрогнули. Голос сорвался хрипло, отрывисто, полон ледяной решимости и отголоска безумия:
— Слушайте меня внимательно. Я доверяю только вам. Найдите каждого, кто хоть как-то был связан с этим — водителей грузовика, тех, кто охранял склад, всех, кто имел отношение к маршрутам и спискам. Тех, кто хотя бы посмотрел на мою девочку. И убейте, медленно и мучительно. Узнайте кто посмел к ней прикоснуься, оставьте их мне, они умрут от моей руки. Временно я выбываю из игры, я хочу и обязан быть рядом с ней. Докладывайте мне только самое важное, по пустякам меня не тревожить.
Рико встретил мой взгляд — в его глазах вспыхнуло понимание и такая же железная решимость. Дамиан кивнул, уже мысленно собирая связки контактов и маршрутов. Никто не усомнился в серьёзности приказа. В моём голосе не было прощения.
Присонившись к стене, я позволил себе минуту — слышал, как в коридоре плакали Наоми и Лекси, видел, как Мария сдержанно держала лицо. Внутри был огонь: не просто ярость, а желание превратить эту боль в действие, чтобы никто больше не мог прикоснуться к ней и уйти без ответа.