В коридоре, шум приема мешался с гулом в ушах. Боль кулака — ничто по сравнению с пустотой, которая разливалась во мне; но теперь эта пустота была цельной: вернуть ей справедливость.
Рико подошёл ко мне тихо, так, чтобы слова не услышали посторонние. В его руках — планшет с пометками, на лице — тот самый взгляд, что бывает у людей, которые уже вынесли плохую новость и не хотят её повторять дважды.
— Он в госпитале, — сказал он. — Леон. Один из наших уже поговорил с ним. Сказал, что Леон требует, чтобы Киара передала тебе его слова.
Я кивнул, и это кивок был автоматическим, почти безвольным. Внутри всё начало бурлить ещё сильнее: раздражение, предчувствие, ярость, такая плотная, что казалось, горло сжимается до хруста. Рико видел это по мне и не стал растягивать паузу.
— Он в неадеквате, — добавил он тихо. — Ему кололи что-то, он потрёпан. Один из наших его поднимал — тот говорит, что Леон был не в состоянии нормально объяснить что-либо.
В ответ я только сжал кулаки. Внутри всё взорвалось: предательство, стыд, особенно — что он вообще оказался рядом с ней. Что он контактировал с ней. Что он мог быть рядом тогда, когда ей было нужно спасение. Что он мог знать и не сказать. Ярость превращается в холодную решимость. Не криком и не расправой — хотя и то, и другое звенело в крови — а в чётком, хладнокровном плане. Голос вышел с трудом, низкий, сжатый:
— Заберите Леона в отдельную комнату, — отдал я приказ спокойно, каждый звук отточен. — Никаких свиданий, ни с кем. Рико, ты с ним — поднимай всю информацию: кто связывался с ним за последние сутки, звонки, смс, записи. Дамиан — перекрой все выходы из госпиталя, пусть никто не уходит. Мария, если тебе не трудно — контролируй новости, пусть никто не выносит информацию наружу.
Я не дал волю угрозам: они ничего не решат и только опорочат нас. Мне нужны ответы. Мне нужно знать, почему он был там, что он знает, как он оказался в том месте. Мне нужно понять, кто позволил этому случиться с ней и почему. К сожалению, единственным свидетелем всего этого дерьма был Леон, его все равно ждет смерть.
Они ушли выполнять приказ, а я остался на месте, вслушиваясь в ритм собственного сердца — в нём было и пустое, и ужасное: за каждой секундой ожидания может скрываться новая правда. И когда я, наконец, шагнул вслед за ним, ярость была не только слепым огнём — она была движущей силой, требующей фактов, следов и справедливости.
Я подошёл к группе, которая всё ещё стояла в коридоре, глаза у всех были красные, слова — рваными. Наоми рыдала так тихо, что было больно слушать, Лекси держала её за плечи, Мария и Дмитрий стояли рядом, как столпы.
Я сделал глубокий вдох и постарался говорить ровно, без того хриплого накала, который дымил у меня в груди:
— С ней всё будет хорошо. Врачи сделали всё, что могли, они её стабилизировали. Через пару дней можно будет поговорить с ней, а пока… — я глянул на подруг — лучше разойдитесь по домам, отдохните, соберитесь. Никто не хочет, чтобы вы были в таком виде.
Я повернулся к одному из своих людей:
— Кид, подвези девочек. Пусть едут домой, приходите в себя, обнимите друг друга.
Они колебались, но отказываться не стали. Наоми уцепилась за руку Лекси, тихо шмыгнула носом. Мария подошла и сжала мне плечо — коротко, твёрдо. Потом одна за другой они вышли из коридора, по дороге бросая на меня взгляды — полные благодарности, ужаса и надежды.
Когда дверь захлопнулась, в коридоре как будто опустилась ещё большая тишина. Я остался один, и каждое движение отдавалось внутри как удар. Подошёл к двери палаты. Войдя, я увидел её. Она спала — лицо бледное, волосы влажные, ресницы мокрые. Бинты, капельницы, приборы — всё это окружало её, делая картину хрупкой и слишком чужой. Сердце в груди сжалось так, будто кто-то сжал его в кулак. Я стоял и не мог пошевелиться — появилось чувство вины, такое острое, что чуть не заставило меня согнуться: почему я не нашёл её раньше? Почему позволил этому случиться? Эти вопросы били по горлу безжалостно.
Я тихо подвинул стул к койке и сел, не отрывая от неё взгляда. Руки дрожали, но я протянул руку и взял её пальцы в свои. Они были холодные и тонкие, как бумага. Я прижал её руку к лбу — просто чтобы почувствовать тепло, чтобы понять, что она здесь, что она жива.
Мне захотелось говорить — не о делах, не о мести, а о том, что делают только двое: я прижался лбом к её руке и прошептал, едва слышно, из страха что если заговорю громче, она исчезнет: