— Ну как? — Тутси смотрит на меня, требуя заценить панораму.
— Прикольно, не ебаться, — отвечаю я.
— Прикинь, какой хнёй мы дышим, — говорит она.
— Да пох, — отвечаю. Хотя мне совсем не пох — смотреть на это реально блевотно.
И сколько-то минут мы вот так стоим молча и пялимся на всю эту еботень, пока я не чую, что сейчас реально блевану. А Тутси, походу, нассать — она любуется.
— Ну чё, давай? — говорю я тогда.
— Если каждому давать, поломается кровать, — отвечает.
— Да ладно, не выё, — говорю. — Ты обещала.
А ведь обещала-то она под бухло, а иначе типа дать Лунатику стрёмно.
— Резинка есть?
Я достаю из кармана резинку, машу перед её фарами-пустышками. Она кивает и начинает озираться.
— Ты чё, прям здесь? — удивляюсь я. — Может, на площадке у лифта?
— Здесь, — мотает она головой. — Или нигде.
Я ничего больше не говорю, сдёргиваю с неё мою ветровку и бросаю на прогретый солнцем бетон. Замечаю, что фары у Тутси — зелёные. Вона как…
Она деловито поправляет ветровку, ложится, снимает джины и начинает стягивать трусы. Я торопливо рассупониваюсь и натягиваю гондон.
Но тут она снова поднимается, кривится и недовольно поводит лопатками.
— Подложить больше ничё нет? — без надежды спрашивает она.
Молча стягиваю джопсы, складываю, даю ей под спину. Стараюсь не глядеть на мохнатку, чтобы не кончить раньше времени.
Глаза у неё в натуре зелёные и какие-то жуткие, так что я и в них смотреть не рисую.
Сильно, короче, лепить и не приходится, потому что меня в секу цепляет и я махом кончаю, не успев сделать и десяти заездов.
Я кончаю, а она лежит и смотрит на небо, и ей, походу, воще пох, чего я там дрыгался. Жалко, забил резину, а другой нет, я бы и ещё раз сгонял втихую, пока она не здесь. А она смотрит на небо и чему-то лыбится.
— Ты чё? — спрашиваю.
— Прикольно, — отвечает она. — Ты на небо смотрел когда-нибудь?
Я вынимаюсь и сдёргиваю скользкий презер.
— А чё я там не видел? — говорю.
— А я часто вот так гляжу.
— И чё там?
— Небо.
— А-а. Прикольно.
Я протягиваю ей сигареты — знаю, что она по сигам не прикалывается, тем более в пачке всего одна осталась. Она качает головой, я зажимаю сигу губами, комкаю пачку и швыряю её за ограждение — в пропасть. Закуриваю.
Глухо дребезденит телефон. Тутси быстро натягивает джины, будто боится, что звонящий увидит её с голой пилоткой, достаёт из кармана небольшой чёрный обмылок, подносит к уху.
Через её сраную нокию мне слышен весь их разговор. Это мать её, мать её. Я натягиваю штаны и слушаю.
— Что делаешь?
— Да так… гуляю.
— Гуляешь…
— Ага.
— Поела?
— Ага.
— С кем гуляешь-то?
— С Машей.
— С Машей…
— Ага.
— А Машу не Вадик зовут?
— Нет. Маша её зовут.
— Понятно… Ясненько…
— Угу.
— Ясненько с вами всё… Ну ладно… Я, наверное, поздно приду…
— Ага.
— Ну ладно… Пока. Я позвоню ещё.
— Пока.
Сунув нокию обратно в карман, она поднимается и идёт к самому краю, к ограждению. Я смотрю на неё, как кобра, которую заговорил факир, и чувствую, что в мозгах и в жопе у меня всё сжимается в пиксель. И сига становится солёной и вонючей, как трусы с жопы негра. А она поворачивается и машет мне: давай сюда. Я мотаю головой и сажусь на бетон. Нет, чувиха, так мы не договаривались, короче.
— Ты чего? — говорит она. — Иди, посмотри как здоровско.
— Нах, — выдавливаю я, и меня тянет блевать, когда вижу её на самом краю, у тоненькой полоски металлического бортика.
Улыбаясь, она подходит ко мне и садится рядом, прижимается плечом.
— Я знаешь, чё… — начинает она и останавливается. Потом, подумав чуток, продолжает: — Было бы с кем, я бы давно прыгнула. Я Джаду просила, и Куцего и Слона подбивала — никто не захотел.
— Ты дура? — смотрю я на неё. И вижу: точно, ёбнутая на всю башку. Как я раньше-то не замечал? Так вот почему ученые типа говорят, что после поёбки больше пар разбегаются, чем до. Потому что после поёбки у тебя будто шары раскрываются и ты видишь всё, чего раньше не замечал, пока их сперма заливала.
Она внимания не обращает, говорит:
— Давай со мной, а?
— Я чё, на оленя похож?
— Да ты прикинь: мы полетим, как птицы! Полетим, полетим, полетим… — она откидывает голову, тянется к небу руками, ложится на спину.
— Ты реально дура. Мы же не в ту сторону полетим. И воще я никогда не мечтал стать лётчиком, а ты?
— А потом — свобода, — не слушает она. — Ни пиплов, ни грязи, ни смога, ни родаков, ни траблов — только небо.
— Но это ж пипец, — говорю я. — Ты догоняешь воще-то? Мы умрём.
— Зассал? — просто говорит она, поднимаясь с бетона.