Я прошу вас, товарищ Адиля… И когда вы только повзрослеете…
Обидевшись, Единственнов удаляется. Адиля механически обслуживает посетителей. И вдруг происходит что-то необычное для почтового отделения: какой-то человек во фраке со скрипкой проходит к нише в стене, устраивается там и начинает играть. Никто его не видит и никто не слышит его игру. Единственнов щелкает на счетах, Ибрагим ставит сургучные печати на посылках, все прочие тоже заняты своим делом, — Адиля одна слышит музыку. И никто, кроме нее, не видит мужчину в черном костюме и белой рубашке, который возник ниоткуда и подошел к Адиле. И остались для нее в почтовом отделении только он и она.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуйте, добрый день… — ответила она.
— Есть ли письмо для меня?
— Для вас?.. Сейчас посмотрим.
И Адиля начала торопливо перебирать конверты «до востребования».
— Нет, для вас нет письма…
Между тем никому не видимый скрипач стал играть все громче. И сердце Адили забилось в ритме его мелодии.
Мужчина. Нет… Нет и нет, и никто мне не поможет…
Адиля. Вы не грустите. Вы будете приходить за письмом каждый день… И спрашивать его у меня… Только у меня, не правда ли?
Мужчина. Да.
Адиля. Я знаю, что значит для вас письмо. Но даже если оно запоздает, вы не рассердитесь, не разочаруетесь, вы будете ждать его и разговаривать со мной… Вы и сейчас никуда не уйдете… Мы… мы станем друзьями… Очень близкими друзьями… Или я ошибаюсь?..
Мужчина. Нет, не ошибаетесь.
Адиля. Мы доверимся друг другу. Я все вам расскажу, Даже то, что никому на свете не сказала бы. Даже то, что скрываю от себя. Я не скрою от вас ничего. А вы будете меня слушать. И будете говорить:
Вы ведь будете это повторять, не так ли?
Мужчина. Так. В горах — туман…
Адиля. Упал на колени…
Мужчина. Альпийский луг…
Адиля. Достался оленю… Вы знаете, почему я до конца откроюсь вам? Потому что никто больше не сможет меня понять… Потому что люди стали мне чужими… Потому что я стала сама себе чужой… Я стала пустой… Равнодушной…
Мужчина. Я знаю…
Адиля. Знаете? Конечно, конечно, вы знаете. Вы все знаете. Вы ответите на все мои вопросы. Вы не боитесь вопросов… Мы с вами будем путешествовать! Ведь правда? Мы побываем везде! Где мы только не побываем! Но больше всего нам понравится в горном лесу. Вечерами, сидя в палатке, мы будем вслушиваться в шум дождя. Мы забудем, что пройдет время и мы умрем, станем землей, а лес этот останется, и дождь никогда не кончится. Мы забудем, мы забудем обо всем — и о наших заботах, и о наших тревогах, и о наших страхах. Забудем о людях несчастных и о людях счастливых. Мы, только мы будем в нашем мире: вы, я и еще лес… и еще темнота лесная… и деревья… наша маленькая палатка… и дождь… Невдалеке от нас будет горная речка. Мы будем слушать ее… Потом наступит тишина, эта тишина принесет нам счастье, мы растворимся в этом счастье и станем по-настоящему свободны. Утром, проснувшись, мы будем купаться в горной реке. Соловьи будут петь: «Цветок, цветок! Раскройся!» И мы будем радоваться, радоваться… ведь так?
Мужчина. Конечно. Ведь мы будем часто видеться…
Адиля. Правда? Вы правду говорите? Ну, конечно, вы говорите правду. Конечно, правду. Я больше не буду сомневаться в этом. Мы будем видеться часто, очень часто. Потому что иначе невозможно. Так больше невозможно, вы понимаете? Невозможно так! Я не могу больше так жить! Может ли быть на свете столько бессмысленного, однообразного? Может ли жизнь быть такой пустой? Сколько может человек разговаривать сам с собой? До каких пор он может быть счастлив только в мечтах, в мире, который он сам себе вообразил, — в несуществующем мире? Ну до каких пор можно задавать один и тот же вопрос: «Ну и что?» До каких пор? Ведь больше невозможно это выносить! Невозможно, понимаете?
Мужчина. Понимаю.
Адиля. Понимаете, конечно, понимаете. Вы все понимаете.
Мужчина. Мы еще не раз будем беседовать с вами. Пока я не получу письмо. Мы будем видеться, пока я не получу письмо.
Адиля. Пока вы не получите письмо. А потом — все?! Конец?! О, не спешите получать это письмо, прошу вас, не спешите. А вдруг оно придет завтра? Нет, и после того, как вы получите письмо, мы будем видеться, потому что в нем будут хорошие вести, я это чувствую, знаю…
Мужчина. Нет, после того, как придет это письмо, мы больше не будем нужны друг другу. Не будет уже необходимости в наших встречах…
Адиля. Я не хочу этого! Не хочу!
Мужчина. Все будет хорошо, вот увидите… Все будет хорошо…
Адиля. Вы… уходите?
Мужчина. Я еще приду… Приду… Обязательно приду…
Мужчина исчезает. Адиля закрывает глаза, а когда открывает их, перед окошком стоит старик в очках, с палкой в руке.
Старик. Барышня, милая, красавица моя, который раз я уже говорю, что моя фамилия Алигулузаде, к тому же я — профессор, а вы опять что за письмо мне даете? Это письмо Гам-бар-гу-лу-заде! Детка, что мне за дело до Гамбаргулузаде?! Я ведь Алигулузаде, профессор. Сначала дала мне Мартиросяна, а теперь Гамбаргулузаде!..
Адиля. Что вы говорите? Как ваша фамилия?
Старик. Это уже явное издевательство! Да это просто безобразие! Где тут у вас заведующий? Позовите заведующего!
3
Гюльзар и Зулейха с юных лет тянулись к Адиле, негласно признавая ее превосходство. Им необходимо было видеть ее, и на почту они являлись почти каждый день.
Адиля сидела задумавшись. Весна незаметно переливалась в лето, и старуха, отмеряющая время, казалось Адиле, вязала и приговаривала: «Этот носок я вяжу моему второму сыну. Первый мой сын — неверный. А вот второй — самый лучший сын. Я его больше всех люблю. Он — как родник. Как родник чистый, как волна мягкий, как волна ласковый…»
Лето теснило весну, а Адиля еще не приняла решения…
Зулейха. Не знаю, Ада, что с тобой последнее время…
Адиля. А что?
Гюльзар. Ты стала какая-то такая…
Адиля. Какая такая?
Зулейха. Вот мы у тебя и спрашиваем, какая ты сейчас. Ведь прежней Адили нет…
Адиля. Но ведь и ты не прежняя, Зуля… Ты так же шутишь, смеешься, но все больше по инерции, а может быть, ты играешь, кто знает?.. Прежней Зулейхи больше нет. И прежней Адили — тоже. И прежней Гюльзар.