Лина вдруг остановилась и наклонилась, чтобы
собрать снежинки на длинной ветке,
завивавшейся туда-сюда.
— Знаешь, Эдвард, — произнесла она, глядя на
ветку, — иногда мне хочется, чтобы всё это было
просто игрой. Как в детстве, когда мы строили
снежные крепости и дремали под звёздами, не
зная ни забот, ни войны.
Он смотрел на неё, и на мгновение почувствовал,
что с этим моментом можно удержать время. Не
укрываться от боли и ужаса, а просто моментально
зафиксировать радость их дружбы, которая всё
ещё была в сердце каждого из них. Эдвард
почувствовал необходимость взять её за руку, и
они пошли дальше — каждый шаг, каждое слово
стали символами их неподдельной связи.
Слухи о мобилизации становились всё более
настойчивыми. В школе стало тихо; изменившаяся
атмосфера обострялась, будто стягивая вокруг их
мир жестокую неизвестность. Они встречали
знакомые лица, но ничего не могли говорить.
Грусть, безысходность стали тенью между ними,
как роза, где каждый листик обрывал свою жизнь.
С каждым днём в их школе учителей становилось
всё меньше, поскольку многие уходили на фронт.
Каждое решение что-то значило. Каждый отказ от
урока означал ещё одну потерю, ещё одно
сожаление. Эдвард наблюдал, как Лина всё чаще
сидела в одиночестве.
— Я не знаю, как мы сможем продолжить учёбу,
когда всё это происходит, — произнёс он однажды,
когда они шли к своему любимому парку.
— Мы не можем просто бросить это, — ответила
она, её голос звучал решительно, но за этим
решением слышалась неуверенность.
Тем не менее, Эдвард пытался подбадривать её.
Обсуждая события, происходящие на фронте, они
всё чаще вспоминали весёлые моменты,
пережитые вместе. Он знал, что смех может быть
лекарством, и старался вызвать его, даже когда
сам не верил в это.
А впереди находились изменения, которые
заставляли их сомневаться в том, что они
действительно смогут справиться с тем, что
ожидало их. Время шло, как вода, незаметно и
быстро. Лина больше не могла развернуть свои
мысли; она часто молчала, погружённая в
отчаяние.
Учитель, обращаясь к классу, продолжал
транслировать новости о войне. Каждый новый
день приносил всё новые потери, и в его голосе
Эдвард слышал бремя, лежащее на его плечах.
Каждый разговор об окопах и оружии становился
все более болезненным для него и для всех, кто его
слушал. Они были ещё слишком молодыми, чтобы
это воспринимать серьёзно, но война стремилась
украсть их юность.
Как-то вечером, когда Эдвард возвращался домой,
он обнаружил, что на месте, где раньше находился
маленький магазин, появился плакат с военной
агитацией. «Служи честь и защиту!» гласил он,
настраивая Эдварда на мрачные мысли.
В тот день он снова пришёл в класс, и учитель,
казалось, был всё более подавлен. По его лицу
сквозила тревога, и Эдвард чувствовал бремя,
которое не покидало класс. Каждый из них
понимал, что скоро кто-то из них уйдёт, и,
возможно, это будет навсегда.
— Мы должны поддерживать друг друга, —
произнёс учитель, и его слова звучали как призыв
к единству в разногласиях, которые всё больше
поглощали школу. — Каждый из вас может внести
свой вклад, оставаясь верным нашему будущему.
Эдвард посмотрел на Лину, и они обменялись
взглядами, полными понимающего безмолвия. В
тот момент они знали, что это больше, чем просто
буря за окнами.
С того времени они стали писать письма не только
для отца Лины, но и для других мужчин,
собирающихся отправиться на фронт. К каждым
письму они придавали своеобразные натяжения,
которые сплели их надежды и поддерживали друг
друга на этом пути. Письма делали их чувства
более весомыми, они впитывали каждый штрих
своих мыслей и превращались в важное средство
общения.
К зиме градус невпроворот, и Эдвард понимал, что
это простое действие может заполучить ту искру
света, которую они так здраво пытались сохранить.
Каждый раз, когда они писали их, перед ними
открывались пространства бесконечных
возможностей. Они не жалели времени, и
переписываться с теми, кто уходит в горнило
войны, становилось их целью. Придавая этим
письмам искренность, они оставляли надежду на
страницах, и эта надежда крепла с каждым новым
текстом.
Так много сказано, но самыми важными были
слова, которые они сами чувствовали.
— Помни, что во имя будущего мы должны
оставаться вместе, — произнес Эдвард, приняв