Уже около полудня Маруся решилась, наконец, бросить свои бесплодные поиски, заглянув напоследок к пещерам, а там уже напиться и спокойно перебраться на тот берег. От источника, вероятно, только что ушли посетители, ибо где-то наверху среди переплетений черники и смородины еще слышался шорох потревоженного песка. Маруся некоторое время, затаив дыхание, прислушивалась к этому звуку, сливавшемуся со звуком подземных вод и будто охватывавшему прошлое и будущее, небо и землю, рай и преисподнюю. И вдруг словно выпала из реальности. Маруся села на прогнивший ствол, и небо, ограниченное сводом пещеры, вдруг показалось ей бездонным зеркалом; слишком много там светилось такого, что даже усилием воли она не могла оторваться, образумиться, опомниться. Марусе стало страшно, будто она и на самом деле не могла сейчас подняться и отправиться туда, куда сочтет нужным.
– Что за глупости! – нарочно громко произнесла она.
И тут же в ответ на эти слова сверху донеслось пугающее эхо:
– Вот именно – глупости!
Маруся вскочила с бревна и сразу же увидела своего болотного знакомца. На сей раз он выглядел каким-то заправским садовником, в фартуке, с огромными ножницами-секатором и в широкополой шляпе.
– Здравствуйте, – пробормотала она, краснея. – Я заплачу вам… только потом… у меня сейчас денег нет…
Носик-луковка сморщился, вздернувшись:
– Да что вы о ерунде какой-то, право! Неужели вы думаете, что я позволю этому стервецу лишить меня моего любимца? Кишка у него еще тонка, и не со мной ему тягаться. Ему и вообще надо бы… Впрочем, я не о том. Вы-то в таком случае, что делаете здесь, а не ловите пса у меня на подворье? Вам тут совсем не место. – В тоне говорившего появились совсем серьезные и даже гневные нотки. – Кто вас сюда звал и зачем? Тоже мне, нашли пещерку для отдыха! Ступайте-ка отсюда прочь и побыстрее, побыстрее!
Марусе даже показалось, что старичок сейчас замахнется на нее дырявой шляпой, как на муху, но морок тут же сошел, и она вдруг вспомнила, что уже давно хотела увидеть этого человека и о многом порасспросить его. Вдруг с его помощью удастся выяснить все те странности, что произошли с ней, нет – с ними, за этот последний месяц. Но с чего начать, как? Впрочем, будучи женщиной отчаянной по натуре, Маруся просто-напросто с ходу прыгнула в холодную воду:
– А скажите, пожалуйста, кто владел имением по правую сторону дороги, на речном островке. Километрах примерно в пятнадцати – двадцати отсюда?
Вопреки всем ожиданиям, никакого удивления вопрос ее, однако, не вызвал.
– Да много кто владел. Что ж, мне всех помнить?
– Француз?
– Вряд ли. Тут все больше немчура обитала, Рауши да Дитерихсы…
– А сейчас? Сейчас ведь, как я знаю, например, на Псковщине, вовсю распродают старые усадьбы, ну, то есть все, что от них осталось, – фундаменты там, остатки парков. И вроде желающих хоть отбавляй. Так, может, и здесь кто-нибудь, какая-нибудь уже…
Шляпа медленно опустилась на самые глаза. И Марусе вновь показалось, что перед ней вовсе не человек, а одна из тех больших керамических фигурок, которыми немцы, а теперь и новые русские так любят украшать свои новые садики – жалкое подобие когда-то великого искусства.
– Не знаю. Не слышал, не видел. А ты, – старичок вдруг ни с того ни с сего перешел на ты, – вместо того чтобы глупые вопросы задавать, съездила бы лучше в монастырь да там все и разузнала бы. Разве не знаешь, что большинство местных помещиков хоронили там. Могил, конечно, раз-два и обчелся, а списки есть, есть… А теперь ступай отсюда, нечего тут барышням влюбленным делать!
И в снопе добравшегося, наконец, до откоса пещеры солнца коренастая фигура старого гномика вспыхнула светлым золотом соломы и пропала. Впрочем, бойкие удаляющиеся шаги по мосткам Маруся слышала еще долго. Она тоже выбралась наверх из пещеры, где, вероятно, от скопления излишних ионов серебра, которыми славилась здешняя подземная река, у людей начинали кружиться головы.
Оказавшись наверху на прогревшихся дорожках, Маруся как-то быстро решила, что ничего удивительного лесовик-садовник ей не сказал, ведь догадаться о том, что об обитателях усадьбы Гильо можно справиться по церковным записям, она вполне могла бы и сама. Только вот про влюбленную барышню… Во-первых, как это он смог узнать про минувшую ночь. А во-вторых, слово «влюбленность» по отношении к себе самой никак не приходила Марусе в голову. С Павловым было хорошо, чувствам придавала остроту связывающая их тайна, но влюбленность? И к тому же Марусины плечи все еще жгли бесплотные пальцы Артемия Николаевича…