Но Маруся посмотрела на него с каким-то страхом:
– То есть ты хочешь сказать, что купил его уже после… всего?
– Ну да, – ответил Павлов, не хотевший рассказывать Марусе о своем опыте с Сирином до тех пор, пока не будет хоть какого-нибудь результата.
– Зачем? Разве тебе мало машины? – Она спросила так требовательно, словно подслушав его намерения.
– Но это ж совсем другое…
– Велосипед, велосипед… – несколько раз протянула Маруся, словно впервые услышала это слово. – Ах, прости, просто уже, должно быть, совсем крыша едет после бессонной ночи. Совсем отвыкла, – с каким-то извиняющимся выражением на лице улыбнулась она и сдунула с губ прилипшую прядку. И было в этом движении столько непонятной прелести, что у Павлова навернулись на глаза слезы. Он наспех обнял ее и побежал к машине.
Гоня «шкоду» сквозь проливной дождь и чувствуя себя в потоке воды совершенно отъединенным от остального мира, он думал о том, что вот это Марусино движение, быть может, результат бесконечного, долгого ряда чувств любви, которые испытывали друг к другу давно умершие и неизвестные ему люди. Что подлинная красота создается только любовью и ничем иным. И что нынешнее худородство, окружающее его со всех сторон, есть только плод соединений опять-таки многих людских поколений, промаявшихся без любви и сходившихся лишь по какой-то идиотской необходимости, расчету и похоти. И разве сам он жил не так? Какое счастье, что у него пока еще нет детей…
Мысли эти были легкими и ясными. Но в то же время и очень мучительными, и Павлов подсознательно даже ждал, чтобы внешний мир вмешался в их течение и повернул на другую тропку. Но водный кокон расхлябавшейся стихии держал его нежно и плотно, почти убаюкивая и давая полную волю подобным рассуждениям.
И вот где-то уже у Поддубья Павлов, совсем не привыкший к такой откровенной обнаженности мысли, усилием воли вынырнул на поверхность глотнуть простого земного воздуха – и сделал то, что хотел сделать еще там, как только увидел вернувшегося Вырина. Он набрал номер Ольгиного мобильника.
Сначала она долго не отвечала, а затем ее «здравствуй» прозвучало как-то нехорошо. Какую-то долю секунды Павлов, не желая поверить в то, что все отчетливей начинал подозревать, все еще пытался списать это на ревность, совсем забыв, что Ольга никогда и никого ни к кому не ревновала.
– Я не хотела тебе звонить, такие вещи лучше говорить глядя в глаза, – наконец, твердо произнесла она. И Павлов подумал, что не зря ее любило столько мужчин – она умела говорить правду. – Ты далеко?
– У Поддубья, короче, перед Гатчиной. Буду через пару часов максимум. Пробки. Не уходи. Если ты еще у меня, конечно.
– В общем, пока ничего страшного. Не переживай. Дело не в… Ладно, до встречи.
Вот так. В общем-то, все уже вполне ясно. Этого хватает. Технические подробности, конечно же, интересны, но уже не принципиальны. Когда же он, собака, сбежал? Всю оставшуюся дорогу до дома Павлов опять путался в подсчетах, расчетах и соображениях, которые казались до того безумными со стороны, что у него по-настоящему заболела голова. По дороге он заехал в магазин и купил бутылку некогда в юности понравившегося ему армянского коньяка «Ной».
Ольга встретила его, демонстративно держа в руках поводок с пристегнутым ошейником.
– Вывернулся, как мокрая выдра. Хо-хо, – Ольга весьма похоже изобразила смешок выдры, когда та бывает чем-то недовольна. – И все. Я ничего не успела сделать.
– Да успокойся. С ним ничего не должно случиться, не в первый раз. Когда он удрал?
– Сразу же, как ты уехал. Я подождала с полчаса, чтоб он успокоился, и пошла к ТЮЗу. И ведь, скотина, вывернулся не в парке, а прямо на переходе. За машины, за машины. Они гудят, я ору – и нет собаки.
– Ясно, – хмуро ответил Павлов и, чтобы Ольга не отнесла этой его нахмуренности к себе, улыбнулся. – Сядем, выпьем.
Они уселись под телефоном-автоматом, и Павлов впервые заметил, что и Ольга, и его бывшая жена, и еще многие, и даже Маруся – все чем-то неуловимо похожи: то ли худобой, то ли рожью волос. И только Тата, смуглая нездешняя Тата была совсем другой. Впрочем, мечте и положено быть другой, ни на что близкое не похожей.
– Слушай, а ты знаешь что-нибудь про некоего Щербатского?
Ольга медленно выцедила рюмку:
– Федора Ипполитовича? Все приличные люди знают.
– Ну, я же не отношусь к этой категории, так что колись.
– У тебя появились неожиданные интересы. Зачем тебе эта старина?
– Очень нужно, правда.
– Востоковед, индолог, тибетолог. Спец по индийской поэтике, философии буддизма и эпиграфике. Еще, кажется, баловался археологией, что ли. Работал в нашем универе вместе с академиком Ольденбургом, одним из первых получил академика при Советах, в Европе благодаря ему, можно сказать, открыли для себя другую Индию. Он лет двадцать жил на Востоке. В Индии лекции на санскрите читал. Труды в основном по индийской логике.