Мы спустились с горы. Я видел: от голубого, с витыми, наподобие буравов, трубами агрегата, который я для себя назвал космическим, вперевалочку, как породистый гусь, двигался красный, обрадованный и смущенный Михаил Потапович Нестеренко, которого я помнил еще по отрадненской школе. Мы учились в параллельных пятых, и как-то расквасили друг другу носы. Около одноэтажного здания школы (бывшего кулацкого дома) стояли прекрасные абрикосы-колировки, мы на переменах сбивали их, еще зелеными, и нередко ставили друг другу фонари, деля «добычу». Сцепились и с этим Михаилом Потаповичем, тогда — Мишкой косолапым. И странно, этот случай сдружил нас потом, когда я встретил его уже инженером отрадненскаго колхоза, в который входил и наш Труболет: мы вспомнили ту детскую нашу стычку из-за зеленого абрикоса и разговорились по душам.
Пока инженер подходил, я весело «отчитывал» Преграденскую:
— А почему же вы, Пелагея Евсеевна, сами об этом не написали? Сыну каждый день пишете. Взяли бы и написали в газету: так, мол, и так.
— Так мы не умеем! — кричала Пащенчиха.
— Да что тут уметь? Взяли бы и написали несколько слов в газету: так, мол, и так, помогите. Приехали бы и разобрались. А так… Что ж это получается?! Ждете, что кто-то за вас вступится!
— Так мы тебя ждали.
— Не надо ждать. Надо действовать. — И обратился к приблизившемуся и красневшему от голосов инженеру: — Что же вы гробите земляков, дорогой Михаил Потапович? Вы смотрите: когда перестали веять, а пыль до сих пор. Как же здесь работать? — Радостный, что судьба снова свела нас, и не где-нибудь, а на возрождающемся моем хуторе, я пожал Михаилу Потаповичу руку.
Женщины окружили нас.
— Их бы сюда, строителей!
— Им бы только деньги содрать! Только счет, что делали, а нам здесь работать!
— Да что Михаилу Потаповичу? Он на солнышке!
Михаил Потапович еще больше краснел, пыхтел и переминался.
— Что вы здесь веете? — не поднимая глаз, спросил я.
— Да все, — отвечало несколько голосов, — пшеницу, ячмень, овес, семечки.
— Как же это получается, Михаил Потапович?
Михаил Потапович сделался прямо бурачный, и в мягких его глазах и вздрагивающем лице едва-едва проглядывала радость встречи. Он вытер лицо и вздохнул, переминаясь:
— Это что — вентилятор! Вентилятор — мелочь!
Что тут поднялось! Земляки разом закричали и на этот его вздох, и на эти его слова:
— Как что?! Как мелочь?! Поработайте здесь, тогда узнаете, какая это мелочь!
— Вентилятор — главное! Про вентилятор обязательно напиши! — кричала Пащенчиха голосистее всех. — Про вентилятор в первую очередь, Ванюшка! Никого не слушай, только меня! Потом мы тебе и про воду расскажем, и про свет, про все мы тебе расскажем, ничего не скроем от тебя!
— Расскажете, расскажете, бабоньки. Все успеете рассказать, — говорил красный Михаил Потапович. — Я думаю, Иван Николаевич не сразу уедет.
Я видел: ему, как и мне его, было как-то непривычно и странно называть меня на «вы» и по имени-отчеству. Но что поделаешь? Достигли такого возраста, такой необходимости.
— Это, Михаил Потапович, как дело подскажет.
Тот заметно обрадовался:
— Да дел тут столько, что мы здесь насовсем вас можем оставить. Так, бабоньки?
— Так! Так! Дел у нас…
— Все успеете рассказать, — останавливал их Михаил Потапович, краснея и переминаясь. — А сейчас дайте нам поговорить. — И от просьбы делался еще более неловкий, еще более краснел и терялся.
Женщины потянулись к складу. Потом махнули руками: «Успеем еще наглотаться!..»
— Мы вас с утра ищем, — смущенно и радостно говорил Михаил Потапович, переваливаясь рядом по-гусиному и легонько направляя меня под локоть меж куч стройматериалов, раскиданных труб и траншей. — Нам сказали утром, Шура Иванова, что вы прилетели. Мы сразу — к Цыганкову, у которого вы останавливаетесь. С нашим директором. Герасим Максимович сказал, что вы сюда пошли. Поехали сюда — вас нет. Девчата говорят: «Это он у дяди». Мы — к дяде. Прямо через Уруп. А дядя: «Первый раз слышу». Мы — в райком, в редакцию: нигде нет. Я — на самосвал и сюда. Ох, как вы нам нужны, если бы вы знали!
— Вы мне сначала, дорогой мой земляк, расскажите, что вообще здесь такое. Я ведь не в курсе. Приезжал. — была пустыня. Написал…
— Вот с этого и началось. Ефим Иванович ездил с журналом в Москву. Давайте пройдемте в нашу контору, я все расскажу, — посветлев и оживившись, с какой-то манящей загадочностью проговорил Михаил Потапович, показав толстой своей рукой на дощатый домишко, какие обыкновенно украшают строительные пейзажи.