Скверное перо скрипело, словно пыточный инструмент. В бывшем кабинете начальника полицейского участка был относительный порядок, от разгрома он уцелел. Только исчез со стены портрет государя, остался тёмный прямоугольник, словно призрак.
— Область занятий… у-чи-тель-ни-ца, — старательно выводил меж тем Жадов.
— Писаря б позвали, гражданин комиссар.
— Нет у нас писарей, всё сами. Незачем бойцов отвлекать… да и пишут они, между нами… курица лапой и то лучше справится. А старые кадры все попрятались, разбежались, боятся гнева народных масс, гады!
Ирина Ивановна слегка кивнула.
— Конечно. Они и должны бояться.
— Революция карает лишь тех, кто запятнал себя преступлениями против рабочего класса и беднейшего крестьянства! За кем не числится никаких злодеяний, могут ничего не бояться, — пылко и убежденно бросил комиссар. — Значит, учительница… Место работы?
— Александровский кадетский корпус, — спокойно ответила госпожа Шульц.
Жадов поднял бровь. Перо так и замерло в его руке, не достигнув чернильницы.
— Вы? В кадетском корпусе?
— Да. Зачем мне вам лгать, тем более что мою ложь было бы очень легко разоблачить?
— О да! — тут же надулся Жадов. — Разоблачить — это мы можем!
— Ну вот. Поэтому я и говорю, как есть. — Она пожала плечами. — Я преподаю… то есть преподавала русскую словесность. Вы находите это странным, гражданин комиссар?
— Признаться, да. Как-то не встречал раньше женщин-учительниц в мужских классах. Как же вы там оказались?
— Мне нужна была работа, а в корпусе открылась срочная вакансия по тяжёлой болезни прежнего учителя. Другой только что вышел в отставку; быстро заполнить место не удалось и моё прошение удовлетворили. Военное ведомство неплохо платило, а у меня на иждивении старики-родители и двое младших братьев.
— Понятно… это там вы так выучились стрелять?
— Да. В корпусе имелись толковые наставники.
— Толковые наставники? Поди, муж ваш?
Ирина Ивановна Шульц ответила ровным, спокойным и холодным голосом:
— Я не состою в браке, гражданин комиссар. Ни в церковном, ни в… как сейчас принято говорить, «гражданском».
— Поня-атно… — протянул её визави. И вновь заскрипел пером.
— Вы его, с позволения сказать, неправильно держите, гражданин комиссар. Поверните чуть вправо, не будет такого скрипа.
— Спасибо… — комиссар явно несколько смутился. — А что же вы, с позволения сказать, делали на Лиговской улице в такое время?
— Возвращалась с митинга.
— С митинга? С какого? — заинтересовался Жадов.
— С митинга 34-го запасного пехотного полка, если вам так важно это знать, гражданин комиссар. В казармах сразу за Обводным каналом. Выступали товарищ Лев…
— Я знаю, кто там выступал, можно не перечислять, — надулся комиссар.
Ирина Ивановна лишь кивнула.
— После митинга я пешком — в силу отсутствия как трамваев, так и извозчиков — возвращалась на ночлег к своей подруге по пансиону. Адрес нужен?
— Н-нет, — неожиданно сказал комиссар. — Я так понимаю, ваше постоянное местожительство — в Гатчино?
— Было в Гатчино, казенная квартира при корпусе. А теперь на Шпалерной, ночую у подруги, но это сугубо временно, пока не найду новое место службы, пока не сниму хотя бы комнату…
— Но почему же вы не в корпусе? — прищурился Жадов. Пальцы его, с жёлтыми ногтями курильщика, нетерпеливо мяли коробку папирос.
«Пушкинскiя». 20 штук за 15 копеек.
— Почему я не в корпусе? — усмехнулась Ирина Ивановна. — Вы разве не знаете, гражданин комиссар, что там творилось? Пришли германские «добровольцы». Я хоть и ношу немецкую фамилию, но на милость бывших соотечественников моих предков полагаться отнюдь не намерена. А папиросы, кстати, у вас хорошие, гражданин комиссар, первый сорт. Сейчас таких уже и не купишь, подвоза нет.
— Вы курите? — Жадов поспешно протянул Ирине Ивановне коробку. — Я тогда б тоже… эх, подымить охота, аж мочи нет, с утра не курил…
— Подымите, — кивнула госпожа Шульц. — Мы в полицейском участке, вы снимаете с меня показания — и спрашиваете у подозреваемой разрешения курить?
Комиссар вновь смутился.
— Мы не в участке, — нашёлся он наконец. — Были «участки», да сплыли. Теперь это отделение народной милиции. Товарищ Благоев верно говорит — полиции царской, сатрапов этих, у нас больше не будет. А народная милиция, она…
— Она плоть от плоти народной, — подхватила Ирина Ивановна. — Она не орган репрессий и угнетения, но предупреждения правонарушений и перевоспитания!