— Мы не сложим оружия, — бледный, но решительный Воронов скрестил руки на груди.
— Я сделаю всё, чтобы устроить вам выход без разоружения. Совру, если надо. Господь простит мне этот грех, надеюсь, — Ирина Ивановна широко перекрестилась. — А вы, коль выберетесь отсюда, то, как я сказала — сразу же прочь из города. На Дон, на Кубань, в Таврию.
— А что же вы, госпожа Шульц?
— А я, господин Бурмейстер, останусь здесь. Тут я сейчас нужнее.
— С ними, значит, останетесь, — тяжело взглянул тот. — С бунтовщиками. С эс-деками!..
— Это неважно, — Ирина Ивановна слегка побледнела, но голос оставался твёрд. — За себя я сама отвечу, за все прегрешения свои. Ну же, господа, хватит уже. Решайтесь.
Повисло тяжкое молчание. Октябрьский ветер еле шевелил нагие ветви — осень пришла ранняя, вся листва давным-давно опала. Серые туши облаков продавили небо, словно толстяк — тощий казеный матрас, набитый соломой.
— Хорошо, господа, — наконец решился Леонид. — Я вам верю, Ирина Ивановна. Мы оставим позиции. Но только…
— Но только выходя отсюда строем и при оружии! — поспешно перебил Иван.
Кевнарский только кивнул.
— Собирайте юнкеров, — тихо сказала Ирина Ивановна. — Я предупрежу… тех. И вернусь. И пойду с вами. Если что-то случится — умру первая.
Юнкера замялись.
— Ну, мы… тогда того?..
— Собирайте своих, — настойчиво повторила госпожа Шульц. — Пулемёты бросьте. Выходите через мост, колонной. Я вас встречу.
— Ага, мы — колонной, а нас — залпами… или очередями, — проворчал Бурмейстер, но уже больше для порядка.
— Не будет этого, — убеждённо сказала Ирина Ивановна. — Пока не будет. Пока их ещё можно уговорить. Воззвать к совести, к милосердию. Но чем дальше, тем труднее. Они попробуют кровь на вкус… и она им понравится.
И сказала она это так, что юнкера больше уже не спорили.
— Они хотят что?! — у комиссара Жадова, казалось, вот-вот из ушей повалит дым от возмущения. — Выйти с оружием?!
Ирина Ивановна на миг зажмурилась. Выдохнула. И вновь открыла глаза.
— Товарищ Михаил. Это юнкера Павловского училища, «павлоны». Они не побегут, даже под шрапнелью. У них там три станковых пулемёты и я заметила не меньше пяти ручных. Полковник Иванов был прав — их позиция весьма неплоха, за водной преградой, хоть и неглубокой. Умоемся кровью, товарищ комиссар, и задачи не выполним. Пусть уходят. У врага оголится тыл. После этого «временным» останется только сдаться.
— А эти господинчики?!
— А что они нам сделают? Пусть бегут. Я ведь знаю эту публику, преподавала таким же. Слово будут держать. Разойдутся по домам, попрячутся в имения, у кого они остались. А там… разберёмся и с эксплуататорскими классами!
— Это вы верно говорите, товарищи Ирина… насчёт эксплуататорских классов… Но эти-то, юнкеришки…
— Всё! — оборвала спор Ирина Ивановна. — Я иду к ним. Я обещала. А вы, товарищ Михаил… объясните товарищам, что это для нашей же победы. В них меньше стрелять будут.
Повернулась спиной — и пошла, твердо стуча каблучками ботиков по брусчатке. А навстречу ей, по Таврической, от задних ворот сада, двинулась толпа фигур в длинных шинелях, винтовки наизготовку.
— Отставить! — как заправский фельдфебель, скомандовала Ирина Ивановна, слегка запыхавшись. — В колонну по четыре — становись! На пле-чо! Шагом — арш!
Юнкера шагнули, дружно, в ногу, как их учили и как они умели.
Шли мимо испуганно-занавешенных окон, словно тяжёлые шторы или даже подушки могли кому-то помочь или от чего-то защитить.
Шли мимо наглухо запертых парадных, которые, однако так нетрудно будет разбить ломами или попросту подорвать гранатами, коли нужда придет.
Шли мимо провожавших их насмешливыми взглядами красногвардейцев:
— Давай, давай, белая кость! Проваливай, покуда живы!..
Однако телегу в баррикаде всё-таки откатили.
Юнкера промаршировали сквозь, не повернув голов.
Ирина Ивановна смотрела им вслед, пока колонна «павлонов» не скрылась за углом, повернув на Суворовский проспект.
— Ну, что ж вы медлите, товарищ Михаил? Проявляйте революционную инициативу и сознательность, занимайте позиции отступившего врага!