Холодная броня высасывала тепло. Бронепоезд крался сквозь ночь, не мчался, не летел, а именно крался от станции к станции, и за каждым поворотом их могла ожидать засада.
К тому же, кто бы ни хозяйничал сейчас в столице, он не мог не заметить похищение императора.
Сколько им ещё удастся вот так отступать?
И в какую преграду они упрутся?..
— Ступайте спать, Константин Сергеевич. Ей-Богу, ну что себя так изводить? Вы с вашей командой и так сделали столько, что на всю жизнь хватит. Государя спасли!..
Полковник Яковлев, начальник четвёртой роты александровских кадет.
— Спасибо, Семен Ильич, да только какой уж тут сон!
— Утром нам станцию брать. Я-то вот прикорнул вполглаза, и теперь хоть куда, — Яковлев улыбался, но тоже устало. — Полку свою вам передаю. Поспите. Случится что — нас разбудят, не волнуйтесь. И кадет своих спать гоните. Нам завтра каждый штык потребуется, каждый ствол.
— Думаете, Семен Ильич, встретят нас?
— Наверняка встретят. Германец не дурак. Я-то на его месте и рельсы бы разобрал для верности.
— Вот и я боюсь, что разберут.
— А тогда и придётся Псков брать по всем правилам военного искусства.
— Не приведи Господь! — Две Мишени перекрестился.
— Да уж, «не приведи»… как вспомню Маньчжурию, там же любую фанзу китайскую, где япошки пулемет поставили, приходилось до основания артиллерией сносить, чтобы вперёд продвинуться…
— В крайнем случае поезда придётся бросить и пешим порядком уходить.
— Господь с тобой, Константин Сергеевич! Какое ж «бросить»! У нас ведь немалая часть сокровищ Госбанка в императорском поезде! Всё, что успели спасти!
— Да знаю, знаю, Семен Ильич. Просто рассматриваю все варианты.
— Вариант один, — отрубил Яковлев. — Собирать весь подвижной состав, какой только сможем. Вывозить огнеприпасы, фураж, провиант. Чтобы поездов в нашей команде стало бы не семь, как сейчас, а двадцать семь. Или тридцать семь. Железнодорожная армия!.. Тогда и города сможем брать и даже разобранные рельсы нас не остановят!
— Смело, Семен Ильич.
— Не вы ли, Константин Сергеевич, нам всем твердили о необходимости захвата и удержания инициативы?
— Если в каждом городе к нам будет присоединяться хотя бы по роте…
— Будет, непременно, — убеждённо бросил Яковлев. — Дурман мятежа пройдет. Вспомните пятый год, Константин Сергеевич, московский бунт. И тут справимся. Я вообще полагаю, что дальше Москвы отступать нам не придется. Первопрестольная не подведёт, она останется верна присяге!..
— В пятом-то не слишком осталась…
— Так то ж кучка смутьянов была, — отмахнулся Яковлев. — Двух батальонов на них на всех и хватило.
— Кучка-то она кучка…
— Да и изменилась Москва-то с тех пор! — Семен Ильич словно старался убедить не только Аристова, но и себя самого. — Тогда… оно и впрямь… заводчики иные от жадности голову потеряли, парижских роскошеств возжелав… А теперь-то!.. Рабочие законы, фабричные инспекции…
Две Мишени не стал спорить. Не время сейчас — лучше и впрямь поспать хоть немного. Псков брать придётся, он уже не сомневался. И хорошо, если это окажутся только немцы, а не всё поднявшееся население города.
«Всё не поднимется», думал он, устраиваясь на жёсткой полке, уступленной ему Яковлевым и накрываясь шинелью. «Достаточно будет относительно небольшой части, убеждённой и вооружённой. Там юнкера сопротивлялись неделю. И, опять же, поддержали их, увы, далеко не все офицеры, случившиеся тогда в Москве…»
Никто не хотел. И «ну никто же не мог подумать…»
А надо думать. Надо сразу же думать о самом плохом, что может случиться. Что в людях взыграет наихудшее, что враг рода человеческого поистине соблазнит малых сих. И, увы, надеть ему на шею жернов и утопить окажется, увы, невозможно.
…Всё начиналось донельзя банально, как в массе иных романов: Федор Солонов открыл глаза. Правда, это потребовало от него таких усилий, словно к кажому веку привешен был многопудовый груз (какой вообще-то поднять и вовсе невозможно).
Болело всё, вне внутренности. Узкая койка — даже не койка, а какая-то полка, как в плацкартном вагоне — плавно покачивалась. Что-то настойчиво и ритмично стучало и только теперь Федор вспомнил, где он и что с ним.
Варшавский вокзал. Они вели бой, и они прорвались, а потом его ударило. Уже в тамбуре, на волосок от победы. И ударило сильно, раз очнулся в санитарном поезде.
Они куда-то едут. Покачивается вагон, вместе с ним и совсем тусклая ночная лампочка. Федя лежит на нижней полке, рядом широкий проход и у противоположной стены — другой раненый.