Совсем рядом кто-то шевельнулся — над Федором склонялась совсем молоденькая девушка в косынке сестры милосердия. Стой, я же её видел — да-да, видел, когда ненадолго вернулось сознание, перед тем как вновь погаснуть!..
Девушка устало улыбалась. Под глазами залегали тёмные тени.
— Как вы себя чувствуете, милый кадет?
«Милый» было обычным обращением сестёр — не зря же они прозывались сёстрами милосердия.
Где же он видел это лицо, не писаной красавицы, но и впрямь какое-то тонкое, воздушное, на самом деле иконописное?..
— С-спасибо, с-сестра… Чувствую хорошо…
— Подать вам что-нибудь? — участливо спросила она. — Воды?
Федор с трудом кивнул.
— Немного, — строго сказала она, осторожно подсовывал тёплую ладошку под стриженый федоров затылок. — Так Иван Христофорович велели.
Простая вода показалась Федору напитком богов. Холодная освежающая волна прокатилась вниз по телу и, кажется, даже болеть стало меньше.
— Где… я?
— Вы в санитарном поезде её величества императрицы Марии Федоровны, — сестра подпустила в голос чуть-чуть строгости. — Мы все едем на юг. Куда — не знаю, милый кадет. Вас ранило, когда бой уже почти кончился.
— Но… мы же…
— Тсс, тише, тише, ради Бога! — испугалась девушка. — Иван Христофорович услышат, заругаются. Да, мы победили. Вырвались из города. Собрали всех, кого могли. Вот… и наш поезд тоже.
— А… вы…
— Татьяна. Просто Татьяна.
— Спасибо вам, мадемуазель Татьяна…
— Ах, бросьте, Федор Алексеевич. Я… слышала, как вы с друзьями спасали… государя.
И глядела с этой странной, удивительной русской теплотой в глазах, что только у нас и встретишь в женском взоре.
— Да что вы, мадемуазель… мы ничего и не сделали…
— Вы с господином Аристовым ворвались в узилище, где заточили государя с… с цесаревичем. Освободили их, доставили через весь город, под пулями, под обстрелом…
— Ну… доставили, — признался Федор. — Но это всё Константин Сергеевич, полковник Аристов! Он всё спланировал. А когда от ДПЗ прорывались, так это Севка Воротников с пулемётом дорогу расчистил!..
— А вы, Федор? — большие тёмные глаза поблескивали. И соврать ему уже не удалось:
— Я за рулем сидел.
— Вот! Вот! Я же говорила! Вы государя спасли!
— Мы все спасли, мадемуазель…
— Всё равно! — настаивала она. — Вы настоящие герои! Знаете, как в Илиаде! Или в Энеиде! Когда Эней спас отца, — и процитировала:
Федор совсем смутился, ощутил, как запылали щёки. А ещё вспомнил Лизу.
Которая осталась с матерью в Гатчино. Варвара Аполлоновна Корабельникова наотрез отказалась эвакуироваться, даже когда бои уже шли на окраинах городка. Тогда ещё оставалась надежда, что из столицы вот-вот подойдут «верные части», что неприятель будет отброшен; а потом, когда стало ясно, что немцы и предавшиеся им бывшие наши полки обходят Гатчино с севера…
Глаза Федора закрылись сами. Он ощутил, как заботливые руки сестры милосердия осторожно поправляют ему одеяло.
…Они шли строем по Бомбардирской, мимо дома № 11; шли брать станцию, ту самую, где погибнет Юрка Вяземский, и сам Юрка, как ни в чём не бывало, балагурил и шутил, заставляя всех идти в ногу.
А на крыльце дачи с мезонином стояла сама Варвара Аполлоновна. Рядом, на перилах — раскрытая коробка с патронами, и хозяйка деловито заряжала свою «американскую дробовую магазинку Браунинга».
— За нас, дорогой Федор, не беспокойтесь. Мы отсюда не уйдём. Никогда Корабельниковы ни от кого не бегали и впредь не побежим.
— Варвара Аполлоновна, немцы совсем рядом. И эти… смутьяны. Бунтовщики. Вы думаете, вам дробовик поможет?
— Кадет Солонов! — хлестнул голос Двух Мишеней.
— Бегите, Федя, бегите. Нельзя от своих отставать, — мать Лизаветы скрылась в дверях, зато вместо неё на улицу выскочила сама младшая m-mlle Корабельникова.
Волосы растрепаны, кулачки крепко сжаты. Белая блузка, длинная юбка, как положено, до самой земли.
— Феденька!
И они обнялись.
Прямо при всех, никого не стесняясь.
— Лиза, пожалуйста… уходите. Ну хоть ты!..
— Федя… — его щеки коснулось что-то влажное и горячее. — Ты же знаешь мою муттер — её ломовой лошадью не сдвинешь… Но ко мне вот Зина пришла, и знаешь, что у неё есть? Револьвер, настоящий!..