Наступление наше поневоле остановилось.
Несчастные обыватели города разбегались в ужасе, осыпая ругательствами и нас, и наших противников.
Тем не менее нам удалось оттеснить мятежников от железной дороги и занять вокзал. Развилка на Дно была, увы, разобрана, стрелки наспех подорваны и всё это требовало изрядного ремонта.
К ночи бой прекратился сам собой. В наших руках остались полковые казармы и склады, вокзал и городские кварталы от Псковы до Бастионной улицы. Неприятель отступил в Старый город, за древнюю крепостную стену. Мы рассчитывали на помощь Псковского кадетского корпуса, но тамошние офицеры, к нашему полному разочарованию, похоже, „хранили нейтралитет“.
Именно тогда мы и получили известия о случившемся в Петербурге…»
Глава III.1
Зал Таврического дворца был забит битком. Кто-то сидел, но громадное большинство стояло, буквально на плечах друг у друга. Плавал дым цигарок, и самокруток, и куда более дорогих папирос — из разгромленных табачных лавок. Все вооружены до зубов; солдаты, матросы, непонятные личности в гражданском; тут и там мелькали кожаные куртки, словно униформа какой-то новой части.
К делегатам Петросовета присоединились какие-то новые, из окрестностей столицы. Больше того, за ночь и утро приехали даже какие-то «товарищи» из самой Москвы, привезли добрые вести — первопрестольная почти без боя вся оказалась в руках городского комитета большевиков.
Всё это комиссар Михаил Жадов поспешно пересказывал холодно молчавшей госпоже — то есть, простите, товарищу — Ирине Ивановне Шульц.
Холодное молчание она хранила почти всё время со вчерашнего дня, когда пало Временное Собрание, и власть — как было объявлено — вся перешла к Петербургскому совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.
И, несмотря на все попытки товарища комиссара, отвечала неизменно чётко, конкретно, но донельзя лапидарно, а голос её заморозил бы, наверное, всю Неву до самой Ладоги.
И вот сейчас, когда вот-вот должно было начаться «историческое заседание», комиссар не выдержал.
— Товарищ Ирина! Ирина Ивановна! Ну ей же Богу, ну что же вы злитесь-то на меня так? За те слова, про жену, да? Ну так не стерпел я, душа горела, не выдержал, как этот полковник вас полоскать начал!.. Врезал вот ему, гаду, с чувством врезал! И ещё б дал!.. Любил я подраться в молодости, да и сейчас ещё могу… Ирина Ивановна! Ну что ж вы так, за что ж вы меня…
— Товарищ Михаил, — ледяным тоном перебила Ирина Ивановна. — Вам знакомо такое выражение — «месть — это то блюдо, которое подают холодным»? Чего вы добились? — этот «полковник Иванов», кем бы ни был он в действительности, явно важная шишка в Петросовете, так?
— Так… — убитым голосом признался комиссар.
— И он, смею уверить, ничего вам не забудет и не простит. Да и мне тоже.
— Так что ж мне, терпеть надо было, что ли?! Когда он о вас так…
— Вы показали своё слабое место, товарищ Михаил. Оказалось, что, оскорбляя — или думая, что, оскорбляя — меня, можно вынудить вас на необдуманные поступки. Зачем вы придумали про «жену»? Сказали б — «кто порочит моего бойца, неважно, какого пола, тот порочит нашу великую революцию, а кто порочит нашу великую революцию, того надо…»
Она не договорила.
Зашумел, зашевелился, всколыхнулся, подобно морю, зал, качнулись штыки — очень многие так и стояли, с винтовками на ремне.
К центральной трибуне пробиралась группа людей.
Пространство меж окон, там, где ещё совсем недавно висел огромный парадный портрет императора, теперь затягивала кумачовая бязь, по ней белыми буквами бежало:
«Смерть буржуазии! Да здравствуют Советы!»
— Надо же, — негромко сказала Ирина Ивановна, глядя на лозунг. — Эк торопятся-то…
— Кто торопится? С чем торопится? — Михаил Жадов явно обрадовался сменившейся теме.
— Гляньте, как написано.
— А что?.. А, ну да, с ошибками. «Буржуазiи» должно быть, а в «Совѣты» — ять…
— Да нет, не с ошибками, теперь так писать будем… я и говорю — торопятся, ох, как торопятся. Но неужели же…
— О чем вы, товарищ Ирина?
Она отмахнулась.
— Глядите, товарищ комиссар — вон они! Благоев, Ульянов, Троцкий, Зиновьев!..