И каждый сможет занять место по способностям. Никакая «голубая кровь» отныне не поможет! Поэтому прямо здесь, после заседания, начнем запись в новую армию — Рабоче-крестьянкую Красную Армию, сокращённо — РККА. Красную — потому что красный наш цвет, цвет нашей крови, пролитой борцами за свободу!..
Ещё одно дружное «ура!»
— И пусть вас не смущают германские войска и боевые корабли. Временное Собрание договорилось с кайзером, заключило союз. Нам эти войска не враги; немецкие рабочие и крестьяне, одетые в солдатские шинели, совершенно не хотят стрелять в своих братьев по классу. Мы уже ведем с ними переговоры. Вскоре они покинут пределы нашего социалистического отечества. К себе домой они понесут семена наших великих идей; так не станем же чинить им препятствия! Немецкие солдаты помогли сбросить иго прогнившего самодержавия; скажем им спасибо за это. А самодержавие рухнуло, да, товарищи — завтра мы опубликует собственноручный манифест бывшего царя об отречении от престола. «Временное собрание» настолько погрязло в интригах и мелких сварах, что не смогло сделать даже этого.
Смех в зале.
Комиссар Жадов засмеялся тоже; однако губы Ирины Ивановны Шульц остались плотно сжатыми.
— Сейчас наши товарищи в Москве, Киеве, Варшаве, Нижнем, Казани, Астрахани и иных городах — вплоть до Владивостока! — берут власть в свои руки. И, хотя контрреволюция, хотя старый мир, буржуи и помещики, озверевшее офицерьё ещё наверняка попытаются бросить нам вызов — у них ничего не выйдет. А карающая длань революции будет беспощадна!
Бурные аплодисменты. Долгие, несмолкающие, переходящие в овацию.
Ирина Ивановна хлопала со всеми вместе.
Глава III.2
На следующий день и впрямь во всех газетах — которые ничем не отличались друг от друга — появились напечатанный аршинными буквами «Манифест об отречении от престола», причём опубликовали даже фотографии машинописного текста с размашистой подписью «бывшего царя» и каллиграфической — «бывшего министра двора».
А отряд комиссара Жадова, не теряя времени, занимал банки, выставлял охрану, «не допуская разбазаривания и расхищения принадлежащих трудовому народу ценностей». Денежное обращение пока что не отменялось, объявлено было, что «старые деньги» останутся в ходу «пока не появятся новые, социалистические, советские дензнаки». Размен на золото был, само собой, прекращён.
Германские войска и в самом деле, соблюдая порядок, отходили из города. По пусти, в строгом же порядке, проводились das Beschlagnahme — то бишь конфискации содержимого богатых магазинов на центральных улицах, ещё остававшихся неразграбленными.
Из Русско-Азиатского коммерческого банка, что на Екатерининском канале неподалеку от Спаса на Крови, который охранял отряд Жадова, несколько деловитых молодых людей в кожаных куртках и вооружённых до зубов, вынесли изрядную сумму в золотых империалах и полуимпериалах. Вместе с ними явилась и целая делегация германских офицеров, коим эта сумма и была вручена — под роспись.
— Это что ж такое?! — не выдержал комиссар под неодобрительное ворчание своих бойцов. — Достояние трудового народа — а вы его немцам?! Кайзеру?
— Спокойнее, товарищ Жадов, — хладнокровно отозвался один из молодчиков в кожаной куртке. Был он росл, плечист, взгляд внимательный, цепкий. — Это в порядке интернациональной помощи. Германские товарищи нам очень помогли.
— Вы им контрибуцию платите, что ли? — не мог утихомириться Жадов. Ирина Ивановна положила руку ему на локоть.
— Какую ещё «контрибуцию», товарищ? Сказано же — интернациональная помощь! Благодаря германским добровольцам был свергнут кровавый царский режим!.. А Россия у нас богатая. Золота много, не обеднеем.
— А… — дернулся было Жадов, но Ирина Ивановна внезапно обняла его за плечи, проговорив сладким голоском негромко, но так, чтобы слышали явившиеся за золотом «товарищи»: