Сошлись на том, что портреты просто омерзительны и для опознавания никуда не годятся. Дмитрия отослали прочь из комнаты.
За окнами ударил ветер, застучали в стекла крупные капли дождя. Замойский скосил взгляд на часы: дело шло к полночи. Ранее он легко просиживал на таких советах ночи напролет, но года и болезни брали свое, хотелось спать. Он мог бы произнести долгую речь, но нужды в том не видел. И так все в сомнениях.
- Гх-гх... Неужто в Московии убить как следует не могут?.. Где это видано: нарочно убить человека, да не посмотреть того ли убили и до конца?.. Это что, комедия Теренция или Плавта? Но я так думаю, даже если его не задавили люди Бориса, то мы его должны тихонько придушить и все тут. Грех, так и быть, на мою душу. Мне все равно скоро встреча со всевышним назначена. Как-то с ним договорюсь.
- Да как можно так! - возмутился прелат - Мы - европейская страна! Мы не варвары!.. Хотя, конечно, можно и придушить... Даже если царевич истинный, для нас лучше воздержаться от его поддержки. До лучших времен... Выгоды сомнительны: сын Грозного вряд ли будет нам удобней Бориса. А вспомните, сколько бед мы получили от Иоанна?..
- Давайте голосовать?..
Проголосовали.
-
Гости разъезжались. Мнишек проводил дочь и претендента до своей кареты, но сам садиться в нее не стал, а занял место в следующем экипаже. Кучера щелкнули кнутами, лошади повлекли кареты. Копыта застучали по гулким мостовым.
С Вислы ветер натягивал туман, на Вавельском холме в кафедральном соборе задумчиво раскачивал колокол, словно раздумывал: а не ударить в него позвончей? Ночь была безлунной, темной, ливень, было начавшийся, сменился мерзким дождичком.
Хоть в карету Мнишек поднялся и один, рука другого человека, скрытого полумраком, задернула занавеску. В карете стало вовсе мрачно.
Таинственный пассажир спросил:
- И как?
- Да никак. Замойский - против, а с ним никто не хочет спорить. Короля прижал к ногтю, Тарновский, старая лиса, юлит, но тоже осторожничает. Я же говорил - ничего не выйдет. Мы только зря тратим наши деньги!
- Мои деньги, - поправил пассажир. - Действительно: коварству польскому нет границ... Не хотят они нападать на Русь, признавать Димитрия. Но ты говорил, что это предварительно, что будет еще заседание сената.
- Ай... - махнул рукой Мнишек - Там будет еще хуже. Меня многие не любят. Завидуют, наверное...
- Чему? - удивился собеседник. - Твоим долгам?..
- Что делать будем?
- Я думаю... - донеслось из глубины кареты.
Ехали молча. Пока собеседник размышлял, кастелян достал из сумки письмо, полученное из Самбора еще утром, сломал сургучную печать. Слегка отодвинул штору. Читать было темновато, но глаза привыкли к мраку, написано было крупно, да и лампы на карете давали какой-то свет...
- Надо же... - удивился кастелян.
- Что такое?.. - безразлично, скорей из приличия спросил собеседник.
- Поймали известного разбойника, казака... Да ты слышал о нем наверное - Корела, Анжей...
- Корела?.. Хм... Корела... Это большая удача.
- Еще какая!
- И что будет с ним?
- Мы теперь ему все припомним. Казнить долго будем... Когда я вернусь, устроим ему суд.
[1] Кастелян, каштелян - смотритель, замка, крепости и прилегающей к ней местности. Кастеляны принимали участие в заседании сената, но отличались разнородностью. Выше всех был Краковский кастелян, за ним - виленский и троцкий. Далее шли кресловые кастеляны, имевшие в сенате постоянные места - кресла. Ну и оставшиеся сидели на лавках в так называемом сером углу.
[2] Чуть не единственный вид светской живописи на Руси того времени. Представлял собой изображение человека, выполненного в той же технике, что и иконы. Название получил от искаженного слова «персона». Справедливости надо заметить, что польская живопись была хоть и более объемна, но порой почти столь же невнятна.
Снегопад
Шел снег. Ложился на плечи, головы, одежду повешенных над Лобным местом разбойников, превращая их в каких-то недобрых снеговиков. Порой, налетевший из Замоскворечья ветер раскачивал их, сбивая шапки снега, и мертвецы казались бельем на ветру, походили на одежду, на пустую человеческую оболочку, лишенную не только души, но и костяка.
Их выпученные незрячие глаза смотрели на Красную площадь, потом от очередного порыва ветра их поворачивало к стене, после - к Москве-реке.
Там царило веселье, и всем было плевать на повешенных.
Припорошив грязь нечистоты снежком, убрав улицы в сверкающую белизну, городом завладела зима. Ударил мороз, сковал льдом московские реки, речушки и пруды, и то, что недавно было преградой для движения, теперь превратилось в гладкую и ровную дорогу.