Хантер посмотрел на Сэйбл. На ее лицо, почти безмятежное в обморочном состоянии, на тело, покрытое свежими и застарелыми ранами и царапинами. Мучительная ненависть зашевелилась в его душе. Эта сволочь Барлоу обошелся с ней хуже любого пауни! Не чувствуя больше боли в боку, Хантер отнес Сэйбл на берег ручья и положил у самой воды. Набрав немного в горсть, он вылил холодную жидкость на запрокинутое лицо. Сэйбл выгнулась дугой, издав пронзительный крик. Он едва успел удержать ее, чтоб она не упала в ручей.
— Успокойся, милая, — приговаривал он, мягко нажимая ей на плечи, чтобы заставить лечь и расслабиться.
Уму непостижимо! На ней буквально не было живого места!
Из лесу вышел Быстрая Стрела с колыбелью на руках и остановился, увидев, что происходит.
— Посмотри, что ж с ней сделал! — выкрикнул Хантер, поднимая искаженное от ненависти и жалости лицо. — Ты только посмотри на нее, Крис!
Из деликатности тот не стал приближаться. Увиденное так его потрясло, что он с трудом удержал на лице бесстрастную маску. То, что оставалось на Сэйбл, вряд ли можно было назвать одеждой. Белая кожа была вся исцарапана, почернела и посинела, кое-где ссадины были так глубоки, что запеклись толстой коркой. Самый глубокий порез, едва затянувшийся и воспаленный, тянулся от колена почти до самой талии. Лицо ее распухло и являло собой всю палитру красок из-за многочисленных ушибов, на левом боку был громадный сине-зеленый синяк, а под ним — опухоль. Тонкие запястья носили следы пут, которым не суждено было никогда исчезнуть до конца. Даже оттуда, где стоял индеец, он мог видеть на израненных ладонях и коленях Сэйбл самый разнообразный мусор, от щепочек до мелкого гравия.
— Я построю шалаш, — сказал он бесстрастно, поставил колыбель и занялся делом, стараясь не думать об увиденном.
Его утешала мысль, что Барлоу заплатит очень дорого. Так дорого, что будет призывать смерть.
Тем временем Хантер внес Сэйбл в ручей и погрузил в воду, поддерживая за плечи и под коленями. Она жадно пила, и его сердце сжималось снова и снова при виде того, что осталось от ее некогда полных, невыразимо чувственных губ. Быстрая Стрела снова исчез в лесу и появился четверть часа спустя с пригоршней каких-то листьев, которые размял и смочил водой, взбив в мылоподобную пену. Хантер освободил Сэйбл от остатков одежды. На этот раз ее поддерживал в воде индеец, сам же он намылил и сполоснул сначала ее волосы, а потом и тело. Это было больно, Сэйбл тихо стонала, и он изнемогал от жалости, но не успокоился до тех пор, пока последняя из ее ран не была тщательно промыта. К этому моменту она снова потеряла сознание, и на этот раз он был даже рад.
Быстрая Стрела приготовил одеяло и ждал с невозмутимым видом, пока Хантер вынесет обмякшее тело Сэйбл на берег. Вместе они укутали ее и отнесли в шалаш, устроив на ложе из травы и веток.
— А теперь мы оставим вас вдвоем, — сказал индеец и подхватил на руки колыбель.
— Не увозите ребенка! — потребовал Хантер, переводя взгляд с Быстрой Стрелы на Черного Волка, сидевшего в седле неподвижно, как скала.
— Да, но…
— Оставь его, Крис. Когда она очнется, то своими глазами увидит, что он жив.
Быстрая Стрела кивнул и внес колыбель в шалаш, пристроив рядом с ложем. Хантер убедился, что с малышом все в порядке, и склонился, стараясь укутать Сэйбл потеплее. Он даже разжег небольшой костер из тонких веточек, опасаясь, что одеяла и меховой накидки будет недостаточно, чтобы согреть ее. Он смотрел на израненное лицо, едва похожее на то, которое знал, и жестоко винил себя за случившееся, понимая, что Сэйбл все равно простит его и что он позволит ей это. Боль в голове мучила его отчаянно, многократно усилившись от нервного и физического напряжения, тошнота набегала волнами, заставляя то и дело сглатывать, но все это казалось ему сущим пустяком по сравнению с состоянием любимой.
Быстрая Стрела принес в шалаш одежду и припасы, которые собрал, роясь во всех мешках подряд. Их оказалось совсем немного (Хантер обнаружил это, когда искал что-нибудь мало-мальски пригодное на бинты). Ему удалось найти только нижнюю юбку Сэйбл — единственный сохранившийся предмет ее белья. «И за это она тоже простит меня», — думал он с мрачной улыбкой, разрывая юбку на полосы. К сожалению, среди вещей не обнаружилось ничего, чем можно было бы врачевать раны. Погруженный в мысли об этом, Хантер не обратил внимания на то, что его собственная рана открылась и сильно кровоточит.
Ной Кирквуд, только что повышенный в чине, усердно изучал в бинокль далекий горизонт. Пустыня впереди сменялась зеленеющими холмами, еще дальше вздымались горы, приятно разнообразя ландшафт. Никакого движения усмотреть не удалось, но звук, раздавшийся в отдалении, был, конечно, выстрелом из револьвера. Звук повторился, и Ной рассеянно кивнул. Сэйбл Кавано была где-то там, среди холмов.
К счастью, ее бегство из форта не было поставлено ему в вину, иначе о повышении не было бы и речи. Но глубоко в душе Ной винил себя за то, что считал слабостью, недостойной военного, и готов был на все, чтобы искупить этот проступок. Впрочем, как человек добрый, он винил себя также и за все испытания, безусловно выпавшие на долю дочери полковника после ее бегства из форта.
Именно потому он укрепил свое сердце против любых доводов, упреков и просьб. Ни одна женщина отныне не могла повлиять на его чувство долга.
Капитан Кирквуд повернул лошадь по направлению к холмам и подал знак верховым следовать за ним.
Когда Сэйбл открыла глаза, то первым, кого она увидела, был Хантер, сидящий рядом по-индейски — скрестив ноги. Он был жив, он дышал, и это оправдывало все мучения, которые ей пришлось претерпеть ради того, чтобы отвлечь Барлоу.
Украдкой, из-под ресниц, она окинула Хантера взглядом: многодневная щетина на лице, поза смертельно усталого человека… и колыбель в руках, в которой мирно причмокивает Маленький Ястреб. Хантер был так поглощен процессом кормления, что не заметил ее пробуждения. Он даже бормотал что-то неразборчиво-ласковое, как это делает мать над ребенком, и улыбался, когда малыш издавал особенно забавные звуки.
В этот момент Сэйбл и не подумала задаться вопросом, каким чудом каждому из них удалось выжить. Пока ей было все равно. Ей было достаточно знать, что оба они здесь, рядом с ней, и что она может их видеть.
Слабость заставила ее снова погрузиться в дремоту, но уже с улыбкой на губах.
Глава 36
По щеке Хантера скользнуло что-то теплое, заставив встревоженно открыть глаза. Он сразу утонул в двух озерах цвета дикой горной фиалки. Вместо приветствия Сэйбл сказала:
— Я люблю тебя, Хантер Мак-Кракен.
Он содрогнулся от чувства невыразимо томительной сладости. Когда она произносила эти несколько слов (всегда чуточку вызывающе, как будто хотела добавить «и ты не сможешь запретить мне этого»), он жаждал схватить ее и прижать к себе, чтобы быть уверенным, что никто н ничто не сможет больше отнять ее.
— Знаешь что? — спросил он, разглядывая несколько посвежевшее, но все еще покрытое синяками и ссадинами лицо. — Я ведь тоже люблю тебя.
— Правда? — Она провела кончиками пальцев по его заросшему подбородку и, не удержавшись, шмыгнула носом.
— Только не плачь! — встревожился он, зная, что сразу почувствует себя беспомощным и виноватым.
— У меня слишком долго не было слез, Хантер.
Он опустился рядом на примитивное, не очень удобное ложе, оперся на локоть и помедлил, не решаясь дотронуться до ее израненного тела. Было странно и горько сознавать, что совсем недавно он мысленно похоронил Сэйбл и уже не надеялся еще когда-нибудь услышать ее голос. Осторожно, едва прикасаясь, Хантер поцеловал сухие, покрытый трещинами губы. Пальцы зарылись ему в волосы, тоже едва касаясь, но от слабости. Поцелуй явно причинял ей боль, но, когда Хантер попробовал отстраниться, Сэйбл удержала его. Он покорился, готовый разрешить ей все, что угодно.