Но вопрос повторился:
– Почему Вы так относитесь к собственной дочери?
И только сейчас до меня дошло, что разговаривает Дима, застывший в дверях. Я развернулась и зависла на приоткрытом от изумления рте, сдвинутых на переносице бровях, отражающих непонимание. А взгляд…в нём было столько муки…
– Как можно вот так жестоко…с такой чудесной девочкой?..
Что-то в этот момент со мной произошло нереальное. Внутри вдребезги разбился очень старый, полный мутных разводов шар, десятилетия копивший в себе обиды, уныние, грусть и терзания крошечного существа, привыкшего залатывать мелкие шрамы. Я в ужасе прикрыла губы ладонью, будто боясь, что окружающие услышат этот чудовищный звук из моих недр.
Он даже себе представить не мог, что вытащил на свет единственное темное пятно моей души, с которым, кажется, мы договорились жить долго и мирно, просто друг друга не трогая. Не воспроизводя вслух. Потому что за этим неминуемо шла бы катастрофа. Как сейчас. Ведь услышать правду я боялась всегда. Зная, что она окажется примитивнее, чем думается, и этим причинит урон моей психике. Я не пойму! Не пойму мотивов этих людей! И буду грызть себя, пытаясь это делать снова и снова.
Повернуться обратно и взглянуть на человека, чьё безразличие до сих пор ранит меня, я не захотела. Стояла и сверлила черты любимого, наряду с болью ощущая щемящую нежность. От того, что Дима искренне недоумевает, как можно меня не любить.
– А для этого должны быть какие-то иные причины? Того, что она всегда была странной и не особо похожей на нормальных детей, не кажется достаточным? – ухмыльнулись где-то сзади.
– Нет, не кажется, – твердо парировал Дима.
– Тогда сочувствую, мне больше нечего сказать.
Это всё было до абсурда странным. Эта встреча у ворот, его приглашение внутрь, чтобы потом оповестить, что мы можем катиться к черту спустя пару минут. Эта беседа без прямых оскорблений, даже какие-то терпеливые ответы вместо того, чтобы послать в далёкие дали сразу после первого вопроса.
До ломоты в костях я вдруг захотела взглянуть ему в глаза. Всё же обернулась и прошла ближе. Села в кресло для посетителей. И вздохнула. Первый раз позволяю себе такую вольность на его территории.
– А ведь я тоже всю жизнь считала тебя странным. Но это не мешало любить и хотеть внимания.
Губы сморщились в презрении:
– В этом и есть наша разница. Я не признаю предметов с изъянами, сразу ставлю на них крест.
Мы помолчали с минуту. Смотрели друг на друга прямо. Практически не моргая. Тоже впервые. Я не отводила взгляд, стойко отражая его пытливый взор. Всё просто и на поверхности. Размик для него был наследником, правильным сыном. Диана – той самой принцессой, которой может восхищаться родитель, пока она не улетит из гнезда. А я…ну никак не вписывалась в систему понятий полковника Спандаряна. Прагматичная и не по годам серьезная, своеобразная. Спасибо, что хоть не издевался, а держался на расстоянии, не стремясь лишний раз задеть.
– Потому что я недостаточно красива? Умна? Сообразительна? Что из этого было главенствующим?
– Потому что ты как раз достаточно сообразительна и ныряешь этим взглядом прямо в душу! – зло, несдержанно.
Это прозвучало обвинением. Его глаза зажглись всполохами ненависти. Так люди взирают на своих противников. С которыми не в состоянии справиться.
– Ты…боялся меня? – потрясенно прошептала изломленным от шока голосом.
Это было невероятно. Но выходило именно так. Я была неудобной дочерью, потому что умела всполошить что-то? Воззвать к совести?
Он тут же мгновенно изменился в лице. В позе. Расправил и без того ровные плечи и вновь стал бесстрастным незнакомцем, до этого лишь на миг потерявшим самообладание.
– Пошли вон. Забирайте документы. Чтоб через десять минут я вас здесь не видел.
Мои заледеневшие пальцы моментально оказались в теплой мужской ладони, потянувшей меня вверх. Я встала. Но до последнего шага не прерывала зрительного контакта с этим неведомым существом, считавшимся моим отцом. Когда Дима захлопнул дверь, и эта связь оборвалась, я будто очнулась. Мне перерезали ниточку, ведущую к человеку, оставшемуся там, в кабинете, который раньше казался мне Олимпом. И там сидел самый главный Бог. Он же дьявол.
Перед которым я всегда трепетала, понимая, что не дотягиваю до какой-то поставленной планки. Всё во мне не то. И делаю я всё не так. Не вписываюсь в стандарты. Не вхожу в круг избранных. Я не нужна. Просто не нужна ему.
И сейчас вся боль, та неимоверная неподдельная боль, на которую способен ребенок с чистой душой, взметнулась ввысь и захватила дыхательные пути, не давая сделать и глотка. Жгучая, снедающая, нещадная.