– Дима… – опешила от непривычно пошлых откровений.
– Я, сука, долбанный псих! Я всё понимаю! Знаю, как виноват, недостоин тебя, не достигну этой планки… Но продолжаю биться головой об стенку, ты же мне нужнее, чем наркоману доза! Мое наказание, на которое я сам и подписался…
– Я не хочу быть наказанием, – вырывается растерянно.
– А кем, малыш, кем ты хочешь быть? – обхватывает ладонями мое лицо, требуя сосредоточенности и осознанности.
Только сейчас до меня доходит, что я сижу на стойке, а он вклинился между моих бедер, заставляя расползтись полы халата. Судорожно хватаю руками ткань, чтобы не оголяться еще больше. Кажется, действительно немного протрезвела. Пауза длится неприлично долго. Потому что я окунаюсь в него, вот в этого бесстыжего мужчину, думая о том, скольких же подкосило лишь от одного такого сражающего взора?
Каково было бы поцеловать его в свои пятнадцать? Самый целовабельный возраст. На что я потратила эти годы? Пока копалась в учебниках, научных фильмах, делилась открытиями с братом, вела посредственную жизнь заурядного синего чулка, взращенного на почве строгости, ограниченности и недолюбленности, скольких уже успел к этому моменту завоевать такой красавец?
И то, чему Дима посвящал свои ночи, было закрытым на замок сундучком глубоко внутри меня. Приличные девочки не думают о близости с парнем. Приличные девочки славят свою фамилию. Сейчас смешно, но тогда, в пятнадцать, лишь от гипотетической мысли, что меня к себе притянет объект мечтаний, то есть, Гарик, сердце трепыхалось птицей, я взволнованно дышала и затем стыдилась своих потаенных желаний. А когда у них с Размиком начался активный период полового созревания, я этот сундучок скинула за борт, понимая, что после всех этих красавиц такую Аванесов не поцелует даже из жалости.
И дело не в низкой самооценке, это и так было неотъемлемой частью меня. Дело в моем складе ума и умении принимать действительность.
А потом мне просто хватало рассказов подружек и чтения романов. В самые тоскливые периоды жизни я прибегала к тяжелой артиллерии – женскому роману. И так реалистично пропускала через себя то, что происходит с героями, что, казалось, сама это пережила. И отпускало. Всё равно мой отец никогда бы не одобрил моего выбора. Кроме Гарика, конечно, а Гарик…впрочем, я так и не поняла, насколько правдивы признания в том, что я ему нравилась и нравлюсь.
А сейчас, глядя прямо в океан с его различными оттенками в зависимости от глубины дна, я четко понимаю, что пропустила какой-то нереально важный период тогда, в свой пятнадцать. А потом и в двадцать. И дальше.
Может, я и хочу что-то восполнить, но это уже совсем не честно. И не будет правдоподобно…
Дима что-то читает в моих глазах такое, что заставляет его обреченно вздохнуть и отпустить меня.
– Лучше мне уйти, ты пьяна…это подло с моей стороны.
Отходит на шаг и разворачивается к выходу.
Пространство, оставшееся передо мной пустым, сочится холодом. И мне зябко. Неуютно.
И неправильно!
– Дима, останься… Я не пьяная.
Он замирает с вытянутой у двери рукой.
А я понимаю – не хочу ничего восполнять. Я просто по-настоящему хочу, чтобы этот мужчина остался. Здесь. Со мной. Сейчас.
Дима спросил, кем я хочу быть?
Я хочу быть собой.
Женщиной, которая любит.
Его.
Он стремительно возвращается, а я вздыхаю от облегчения. Но стоит ему вновь вклиниться между моих ног, одной рукой резко притянуть к себе за поясницу, а второй накрыть затылок и остановиться в сантиметре от рта, эти вздохи становятся о другом…
Так вот, что значит хотеть мужчину. Уже от одной мысли, что Дима сейчас будет со мной делать, – ибо я сама не в состоянии делать ничего абсолютно, – кожа покрывается мурашками повсеместно.
Он медлит. Будто ещё колеблется. Только вжимается сильнее, и от этого низ живота сковывает еще больше. Мне нравится, как на меня смотрят его глаза. Как на единственную и неповторимую. В это же можно поверить один раз?
Когда Дима накрывает мои губы неспешным поцелуем, осторожно двигая и исследуя их, веки сами собой опускаются. Раньше я думала, что это всего лишь миф. Но оказалось, что именно так всё и происходит. У меня ощущение, что я погружаюсь под воду. В ушах стоит шум, о дыхании забыто. Постепенно иду всё ниже, где давление увеличивается. Восторг затапливает до самых кончиков пальцев на ногах. Это божественно – находиться в руках мужчины, который ведёт, зная, как действовать. Раскрывает, проходится по нижней и верхней отдельно, снова приникает, зажигает тысячи лампочек во мне, источники которых оживают вот прямо на губах нереальными покалывающими импульсами, а затем невидимыми нитями тянутся, освещая каждый ничтожный уголок в теле.