А потом в игру включается язык. И всё становится запредельно глубоко, интимно, на грани. И вот теперь произошла тотальная активизация всех нервных окончаний, и это было так невыносимо остро, что я вцепилась в его плечи. Господи, как такое возможно, чтобы ты плавился в чьих-то руках настолько правдиво? Настолько ярко, испепеляюще.
И я смирилась, что тону, теряя связь с реальностью.
Глава 25
Просто полный гребаный п*здец. Та-а-ак хотеть женщину, но включать мозг, напоминая себе, что с ней надо по-другому. Попрощаться с бесконтрольной похотью и воззвать к помощи силы воли.
Боже, но…это так сладко… Карамельная нега с ноткой мяты – кто бы мне сказал, что я взорвусь от такого сочетания. Она на вкус ещё круче, чем на запах. Настоящая изысканная карамель. Если запах – это что-то из детства, то вкус – уже зрелая пора моей жизни, первые десерты в Париже, яркие благородные вспышки на кончике языка, от которых непроизвольно закатываешь глаза в экстазе. Я никогда не проходился с таким наслаждением по чьим-то «недрам». Полость рта, конечно, бесконечное поле для экспериментов с учетом всевозможных техник французского поцелуя, но всегда через пару-тройку движений запал давал о себе знать, требовалось большее, и переходил к другим стадиям прелюдии.
А её я хотел расцеловать в клочья. Самый последний кусок всегда вкуснее, а самый последний глоток – насыщеннее. И ничего не желаешь оставлять на дне. И я пью эту экзотическую девочку-девушку-женщину, пью и не напиваюсь, проскальзывает восторженная и одновременно страшащая мысль – она бездонная. Справлюсь ли?..
Должен. Я обещал.
Отрываюсь, любуясь на результат своих действий – Алина дышит глубоко, правильно, выдавая в себе пловчиху, умеющую регулировать дыхание. При этом глаза закрыты, а руки продолжают сжимать воротник моей рубашки. Губы её опухли ещё больше, румянец на щеках выдаёт возбуждение. Сколько же мы целовались?
А мне так мало…
Я снова впиваюсь в неё, уже с меньшей долей нежности и трепета, подготавливая девушку к следующему этапу – жадно, горячо, поглощающе.
Стягиваю халат, умирая от прикосновения к этой гладкой коже, не прерывая поцелуя и пресекая слабый протест. Ладони методично опускаются от плеч и ниже, высвобождая тело, которое не дает мне покоя уже полгода. Я буквально вырываю её из махрового облака, подхватывая под ягодицы, чтобы отнести на кровать. Когда на долю секунды Аля скрещивает щиколотки, по инерции обвив меня ногами, я застываю, готовый прямо в это мгновение кончить в штаны и опозориться. Потому что я целый день сходил с ума от этой фантазии. Это не ноги – произведение искусства. Стройные, ровные-ровные, с золотистым отливом. То, о чем мечтают миллионы представительниц прекрасной половины человечества, а одна конкретная представительница успешно скрывала их на добровольной основе.
Вот и замечательно. Зато всё досталось мне.
Странно, что я радуюсь такому. Мужику под сорок, давно сформирована определенная система ценностей и взглядов, и среди них шовинистических наклонностей и тяги к моногамии не было. Раньше.
И приятелей различных национальностей, утверждающих, что девушка интереснее, когда нетронута и принадлежит тебе, всегда высмеивал, считая незрелыми и бесчестными – почему они не должны себя ограничивать, а кто-то должен, чтобы порадовать их специфические представления о строении схемы мужчина-женщина? И ведь женились исключительно на таких, а гулять продолжали с другими… Не мне судить о лицемерии, но себя я считал откровеннее и честнее.
И вот, мать твою, готов прийти к ним на поклон и согласиться. Что да, бл*дь, когда ты держишь в руках сокровище, к которому никто не прикасался, его блеск неизмеримо ярче. Вкус обладания – крышесносный. Это там, где можно точно сказать – моя и точка. Моя. Исключительно. Бесспорно. Всецело.
– Моя… – шепчу, отрываясь и опускаясь с ней на постель.
А сколько часов в бессильной ревности я провел, представляя её, такую своеобразную и таинственную, в объятиях этого мафиози, с которым, казалось, они очень гармонично смотрелись? Сколько раз напоминал себе, что не имею права и думать о ней, помышлять о «нас», о прощении. Надо было с первой минуты, как понял, что Алина для меня значит, брать в охапку и бежать на другой конец Света, отлюбить, заклеймить, присвоить.
Боже, ну дикарь, не иначе.
И кайфую.
Не помню, как отлетело покрывало, и как с меня снималась одежда.
Только бешеный пульс в висках, и оно самое – чувство, когда дух захватывает, стоило только прижаться всем телом к нагой Але. Застыть так и просто дышать через стиснутые зубы, потому что по-другому не получалось – рычать хотелось от яростного, первобытного и топящего восторга завоевателя.