Видимо, он сам понимал абсурдность своей фразы – вокруг, кроме нас двоих, не было ни одной живой души.
Я все же открыл багажник и не увидел там ничего, кроме автомобильной аптечки и нескольких серых то ли шаров, то ли теннисных мячей.
На всякий случай я попросил у него удостоверение личности, и он протянул мне водительские права. Не возражая, словно принимая мое право на подозрительность. Я сфотографировал и его, и права. Не отвертится, если что. Но думать о возможных масштабах этого “если что” мне было страшно.
***
Деревянные ворота в основательном заборе, за которым совсем близко, густой стеной, стоял хвойный лес, оказались заперты. Замка я не увидел, поэтому, недолго думая, перелез через забор - и обнаружил с обратной стороны задвинутую щеколду. Ну, не идиотизм? Кому понадобилось запирать лес?
Тропка, как Будочник и обещал, начиналась сразу от ворот и уводила в лес. Под его пологом было прохладно, но в глаза и уши лезла навязчивая мошкара. Я снова припустил со всех ног и не сразу понял, что тут не в порядке.
Тихо. В лесу стояла такая тишина, что было слышно, как сыплются на землю сухие иголки. Здесь не пели птицы, в кустах не копошилась мелкая живность, и даже ветер, на дальнем пляже парусом раздувавший кровавую фату леди с оленем, перешел в мертвый штиль. Может, еще и поэтому мне было тяжело дышать. В лесу, уже привычно, воняло дымом и чем-то приторно-сладким, тошнотворным.
Видимо, я перегрузился эмоциями и уже перешел порог реакции, потому что ничему не удивлялся и чисто механически отмечал, что сумах не мог пламенеть сейчас - до сентября еще два месяца. Да и малочисленные здесь лиственные деревья стояли совсем без листвы - оно как бы странно для июля.
Как минимум странно.
Давящая тишина, нарастающая вонь и перепутавшие сезон деревья… Я чувствовал себя как близорукий человек, ведущий машину по темной дороге в снегопад.
Вскоре лес стал совсем нехорош.
Я перешел на быстрый шаг: мне стало казаться, что почва под ногами двигается, как будто вздыхает судорожно. Черные, обгоревшие стволы, огромные проплешины выжженной земли - и абсолютное безмолвие, в котором начинало мерещиться что-то зловещее. Жара давила все сильнее, зной, казалось, шел даже из-под земли. Дым, забившийся в каждую пору, пропитавший одежду - но при этом невидимый, будто растворенный в воздухе, гнал меня. К этому моменту я хотел только одного - дышать.
Метров за сто до выхода на поляну горелый лес внезапно словно бы отрастил новые кроны - настолько густая тень лежала тут. Смердело уже нестерпимо. Я стащил с себя футболку и завязал на лице подобием маски. Это мало помогало, от вони резало глаза.
На голое плечо шлепнулось что-то влажное, неприятно вязкое. Я машинально прикоснулся, поднес пальцы к лицу. Это была кровь.
Я поднял голову.
Примерно в метре надо мной, нанизанная на толстый сук, как люля-кебаб - на шампур, распласталась туша дикого подсвинка. Из его пробитого брюха, стекая по суку, капала кровь, а из пасти торчала дубовая ветка с листьями.
Ветви соседних деревьев, насколько видел глаз, были усеяны падалью - от крупного зверья вроде кабанов и оленей до енотов и опоссумов. Все они неумело, но старательно были украшены листьями и венками из мелких белых цветов. Перемежая разлагающиеся туши, на ветках раскинулись звериные шкуры. Между всеми этими плодами шизофренического творчества висели ожерелья из ягод и пестрые ленты.
Твою мать… Да что за чертовщина здесь творится?
Страх за Эву пробил как удар током: по всему телу прошла дрожь, но тут же сознание прояснилось и осталась только одна мысль. Действовать, не медлить. На деревьях, конечно, те еще “новогодние игрушки”, но человеческих трупов нет, а паника мне сейчас не к чему.
Но как я себя ни сдерживал, все же опять перешел на бег. Кажется, столько я еще в своей жизни не бегал. Кажется, я еще не бегал так быстро. Как защитная реакция, промелькнуло легкомысленное “Беги, Форест, беги”, но не успел я свернуть у покореженного дерева, как увидел, наконец, темнеющий провал входа.
Так называемый туннель оказался заброшенной штольней.
Запах дыма и вонь от падали разом ослабели, словно невидимый смердящий спрут не мог дотянуться сюда погаными щупальцами. Выдохнув с облегчением, я прошел под аркой из красного известняка и оказался в пещере с высоким сводом. Свет проникал в нее снаружи, но на скалистых выступах тут и там горели свечи. Здесь было многолюдно, но очень тихо, люди, если и переговаривались, то только шепотом. С десяток человек, отстраненных, погруженных в себя, сидели прямо на полу, остальные подпирали стены или бесцельно бродили по пещере.