В центре пещеры стояли три женщины в монашеских одеждах. Запрокинув головы и прикрыв глаза, они беззвучно шептали слова молитвы. Сложенные на груди пальцы у всех троих мерно шевелились в такт, словно женщины плели какой-то видимый только им узор. С потолка на их лица падали капли - слезы плачущих сталактитов, но они словно не замечали этого, погруженные в молитвенный транс.
За их спинами начинался вход в шахту - провал в скальной породе, пропасть черного, не пропускающая свет. С минуту, точно зачарованный, я не мог отвести взгляд от провала. Ломаная линия арки, и внутри нее только черный цвет. Без света и тени, совершенный черный - как будто кто-то нарисовал в фотошопе геометрическую фигуру со множеством острых углов, выбрал #000000 и воспользовался заливкой.
Я вглядывался в лица, искал глазами яркое платье, но Эвы в пещере не было. Спрашивал, но все только качали головой. Никто ее не видел. Возможно, она уже поднялась в Город, говорили они тихо и боязливо косились на молящихся женщин. Да она, скорее всего, уже поднялась, успокойтесь, не ищите, не бегайте, вас отведут - их едва тлеющие голоса сливались в один и звучали одинаково обреченно.
Я отошел в сторону и сел прямо на землю, привалившись спиной к стене. Закрыл глаза. В ушах звенело от усталости. Я делаю все, что могу. Я ее найду.
Через пару минут пришлось признать, что аутотренинг помогает не очень-то. Скорее бы тут хоть что-то началось.
– Скоро приедут, – услышал я хриплый голос рядом с собой.
Поднял голову. Голос принадлежал подростку лет двенадцати, стоящему рядом. Он согнул в круг короткий ивовый прут и сейчас оплетал его конским волосом.
– Кто приедет? Сестры?
– Сестры - вон они, - пацаненок кивнул в сторону молящихся монахинь, и его пальцы ни на секунду не замедлились, – а приедут шахтеры. Надо будет просто идти за их вагонеткой, и тогда не заблудишься.
Он говорил ровно, без интонаций. Еще одна тень, поглощаемая обреченностью.
Обреченность похожа на неньютоновскую жидкость. Пока барахтаешься, что-то делаешь, она сохраняет плотность и позволяет поверить в иллюзию, что ты можешь проложить дорогу через эту топь. Но стоит только затихнуть, как мигом проваливаешься в вязкую тоску.
Нахрен всю эту философию!
Я резко встал на ноги и ткнул пальцем в его поделку:
– Ловца плетешь?
– Его самого. Да толку-то уже... Перьев тут не найти.
Он вздохнул и потер глаз. Вроде как слезу смахнул, но глаза были сухие. Потом посмотрел на меня и протянул безделушку:
– Закончите? Видите, тут еще бусину надо…
Я взял Ловца. Невплетенные нити “паутины” болтались точно перерезанные нити чьих-то судеб. Эва давно хотела сделать этот амулет, повесить у изголовья нашей кровати. Я шутил, что и сам - Ловец не хуже, храпом могу отогнать любую нечистую силу, любой дурной сон, а она отвечала: “Вот сон отогнать можешь, это точно”.
По изгибу ивы пробежало отражение пламени, послышалось легкое потрескивание. Кто-то поднял над моим плечом свечу.
Уже оборачиваясь, я машинально сунул Ловца в карман.
И - отшатнулся, едва не выругавшись. Передо мной стояла Сестра - очень высокая, ростом с меня. Забыв предостережение Будочника, я смотрел на ее лицо, чувствуя, как позвоночник продирает ознобом.
Глаз у нее не было. Вообще не было.
В ее глазницах застыло что-то вроде белесого пористого теста.
– Ваши талоны, - прошелестел бесцветный голос, но огонек свечи, которую она держала перед собой, даже не шелохнулся.
Не без опаски я вложил нарезанные куски бумаги в узкую ладонь. Она была ледяной и белой, как алебастр.
– Наденьте это.
Она протянула аккуратно сложенное полотно, которое, стоило мне развернуть его, оказалось чем-то вроде вретища - черного, мешок мешком, с прорезями для головы и рук, грубыми швами наружу. Все, кто был в пещере, получили по такому же балахону и без протеста облачились в странное одеяние. Надев рубище, я тут же почувствовал, как тысячи тонких иголок впились мне в кожу даже сквозь ткань майки. Руки и шея чесались особенно сильно.
Тьма в глубине пещеры стала стремительно светлеть, люди всполошились, засуетились, и я догадался, что приближаются те самые таинственные проводники через туннель, “шахтеры”. Наконец свет от фонаря вагонетки полностью осветил вход, и я увидел, что он вырублен в белой, с искрой, породе, похожей на мрамор. Впряженный в вагонетку шахтный пит-пони, остановился, как только колеса звякнули о тупиковые упоры. Странное лысое животное с подбритой гривой и коротко подстриженным хвостом застыло, опустив вниз длинную морду, на которую была надета плотная кожаная маска, похожая на противогаз. Под уздцы его держал высокий человек в жилетке на голое тело, с лицом, настолько черным от угольных разводов, что в полумраке пещеры, при свете свечей, его глаза блестели как у кошки. Второй - коногон - такой же чумазый, как и первый, соскочил с оглобли, на которой балансировал с ловкостью циркового гимнаста. Вдвоем они принялись распрягать несчастное животное - видимо, с намерением запрячь его с другого конца пустой вагонетки.