В этот день Лектор и Рамзи заявились на лужайку перед домом. Пока Рамзи чистил перья и делал вид, что мы не знакомы, Лектор со свойственной ему интеллигентностью поинтересовался, как у меня дела. И тут же, не дожидаясь ответа, сообщил, что судьба моя может сегодня измениться самым кардинальным образом. Так и сказал. Я не понял слово “кардинальный” , но тон ворона мне не понравился.
— Ты о чём, старина? — спросил я осторожно.
— Двадцатое шоссе… — загадочно ответил Лектор. — Эх, скольких оно покалечило, у скольких отняло жизнь… — Он покосился на Дэйзи, которая тревожно прислушивалась к нашему разговору, и добавил: — Получайте удовольствие от жизни, друг мой. Что бы ни принесло вам сегодня двадцатое шоссе, получайте удовольствие от жизни здесь и сейчас.
Накаркал, называется. К вечеру двадцатое шоссе, как прибой, вынесло к веранде синий старый автомобиль, из которого вышел человек лет сорока в плотной шерстяной броне. Я никогда не видел, чтобы люди так одевались и сделал вывод, что человек не из наших краев. Меня он заметил не сразу - я тихо сидел на своей лежанке. Бабка засуетилась, увидев его, полезла с объятиями и поцелуями. Меня она тоже целовала несколько раз, мне не понравилось, поэтому человеку я даже посочувствовал.
—Привет, Том, — сказал человек коту, и тот, как обычно, ответил что-то вроде “о-о, До-о-он Пиа-а-но”, но человек похлопал его ладонью между ушей, нежно назвал “салопузом”, и Том прикусил язык. В прямом смысле.
Дэйзи принялась выписывать восьмерки у ног гостя - он и её погладил, за что был награжден особо громким мурчанием, и я испытал что-то похожее на ревность.
Потом человек наконец посмотрел на меня, и глаза его расширились. Именно так все они обычно смотрят на меня, когда видят ночью возле своих мусорных ящиков. Со страхом и отвращением. И удивлением. Я ответил ему прямым взглядом и на всякий случай зашипел.
— Бабусь, это что? — спросил тот.
Бабка пожала плечами и пожаловалась, что никак не может придумать мне имя.
— Какое имя, баб, ты спятила? — выдохнул её гость, полез во внутренний карман пиджака, и я понял, что и для меня пришёл момент, когда я уйду из этого мира, не унеся с собой всё своё.
— Это же опоссум! — растерянно воскликнул визитер, но, вопреки худшим моим ожиданиям, достал платок и вытер потный лоб.
Том и Дэйзи тут же посмотрели в мою сторону. Бабка посмотрела в мою сторону. Потом пришаркала поближе и, подхватив под живот, поднесла к самому лицу. Я увидел своё отражение в ее поблёкших глазах. Я хотел ей сказать, что в душе я - кот, когда-то бродячий кот, а сейчас вполне домашний кот, что я ловлю крыс и мышей, но она бы меня не поняла. Она смотрела на меня и видела совсем другое.
И тут я вспомнил, что в этом случае делала Дэйзи. А главное, я понял, как она это делает… Я вдохнул побольше воздуха, и внутри меня словно запустился мотор-”миллионник”. Я замурчал.
Бабка расплылась в улыбке и прижала меня к высохшей груди, гладя рукой по животу:
-- Крысолов он. Какая разница, кто? В хозяйстве не помешает.
Я замурчал ещё громче. Дэйзи медленно закрыла и открыла золотистые глаза. Если бы она была человеком, она бы улыбалась. А я… Я ощущал себя сейчас не просто котом… Я ощущал себя великолепным котом.
Вернуть Эву
*
Мой внедорожник, новенький "Форд Раптор", летел по гладкому полотну автобана, которое то и дело вспыхивало полуденным знойным маревом.
Жена, сидящая рядом, нажала на кнопку стеклоподъемника, и салон автомобиля наполнился легким гулом. Порыв воздуха подхватил и отбросил тугую русую прядь с ее щеки, завертелся между нами, как визгливый радостный щенок, чей хозяин только что переступил порог своей тесной викторианской квартирки, заставленной антиквариатом, фотографиями в дешевых рамках и пахучими сосновыми шишками, купленными на распродаже в “Уиннерс”. В узком пространстве, вбирая в себя резковатый запах свежей обивки, ветер задорно ударил меня по плечу и попытался забраться под подол белого с маками, “чайного” платья Эвы, но она вовремя хлопнула себя по коленям.
Я включил поворотник и вокруг нас, на трехполосном шоссе, мигом образовалось свободное пространство
— Быстро подвинулись, — с долей самодовольства обратился я к Эве.
Она энергично кивнула:
– Еще бы! Никто не хочет связываться с мистером Р-р-раптором!
Глаза ее сияли. Она в очередной раз попыталась собрать длинные волосы в пучок, но пряди выскальзывали, струились, и Эва, встряхнув головой, подставила лицо солнцу и зажмурилась.
А я вдруг поймал себя на мысли: на такой скорости чужая жизнь запросто может хрустнуть под колесами, будто стекляшка. Любая чужая жизнь - она как стекло. Только своя - как хрусталь, свою ты держишь и крутишь, подставляя свету, только у своей так играют грани, и только на грани так остро чувствуется и красота игры, и смысл, и даже мимолетное удовольствие. И этот момент, в котором ты намеренно рискуешь, наполняет тебя соком жизни именно потому, что может оборваться прямо сейчас.