Она не узнавала лес. Больше того, она его боялась. Всё, что сейчас открывалось взгляду, не поддавалось никакому объяснению.
Лес стал непривычно громким, ярким, бесцеремонным, он словно пустился во все тяжкие и спрятал свою обычную суровость под карнавальной маской жадных до жизни тропиков. Но что, если и под маской он больше не был собой?..
Макс в немом восторге бормотал за её спиной что-то бессвязное — и немудрено, такому роскошному многообразию позавидовал бы и матёрый биолог. Он уже заёрзал, наверняка намереваясь попросить об остановке для сбора образцов, но Лиса решительно заявила:
— Даже не думай. Я тебя туда не пущу. Здесь всё неправильно. Я не знаю, что с этим лесом не так, но мы здесь ни за что не спешимся!
Она на ходу стянула с себя куртку, а следом и свитер, которые затолкала в рюкзак. На ней ещё оставался лыжный комбинезон, но стащить его на ходу было бы сложно. Оставалось только надеяться, что тропики теперь не навсегда, и вот-вот начнётся обычный лес, где можно будет спокойно сделать остановку. Даже раздевшись до майки, Лиса страдала от жары. В лесу сейчас было как минимум градусов тридцать, вдобавок к этому ещё и очень влажно. Макс, судя по молчаливому сопению, последовал примеру сестры и снял с себя что только можно.
«Баланс нарушен», — вспомнила Лиса слова мистера Хэмиша, и за броской, режущей глаза красотой леса ей ещё острее почудилась какая-то большая опасность.
В какой-то момент лес как будто помрачнел и осунулся. Лианы съёжились, истончились и повисли бессильными плетями. Птичий гомон, постепенно затихая, остался за спиной. Генерал Хомяк ступал по хрустким веткам, устилающим тропу, и нервно дёргал ушами на каждый звук. Он то и дело с шумом втягивал воздух, всхрапывал и так же шумно выдыхал, словно его раздражал какой-то запах. Лиса, которой совсем не нравились все эти перемены в лесу, ободряюще похлопала мерина по шее.
Но уже через минуту она поняла, что так нервировало Генерала Хомяка. В воздухе всё отчётливее пахло мотыльковой пылью: этим особенным затхлым запахом, слегка пряным, немного прелым — и чуждым, и до отвращения неприятным этой чуждостью. Так же пахло сегодня и в комнате Макса, когда они нашли там маму...
Лиса хорошо запомнила этот запах. Однажды, лет в девять, она наткнулась на кладку моли в старом шкафу, стоящем в кладовке. Она искала кукольную одежду, шерстяной комплект для одной из своих кукол, с которыми к тому времени не играла уже несколько лет. Когда Лиса открыла оклеенную розовыми цветами коробку, взгляду её открылись крошечные жемчужные россыпи. Зачарованная, она прикоснулась к ним — и «жемчужины» с тихим шелестом рассыпались под её пальцами в труху, а в углу коробки обнаружились затхлые коконы, неприятно шерстистые на ощупь. Она едва коснулась кукольной одёжки, как из душного нутра коробки выпорхнуло с десяток противных платяных молей. Лиса мыла руки весь день, но запах словно въелся в кожу и ещё долго преследовал её.
Ещё через несколько минут дети увидели, что деревья сплошь покрыты сетью тончайших паутинок, а на ветках висят белёсые тугие коконы. Кусты и невысокие деревья были заплетены паутиной так густо, что походили бы на снежные сугробы, если бы по поверхности этого «снега» не сновали мелкие чёрные червячки.
Лиса поёжилась от всё нарастающей неприязни.
— Что это такое здесь? — послышался из-за спины встревоженный голос Макса.
Лиса поднесла указательный палец к губам. Генерал Хомяк пошёл ещё медленнее, потом остановился, и девочка пригляделась к ближайшему дереву. Ствол его был покрыт чем-то мягким, желтовато-зелёным, и это мягкое, шерстистое безостановочно двигалось и копошилось не только на стволе, но и каждой ветке.
Лиса вскрикнула от отвращения.
— Да это же гусеницы! Они тут повсюду! Жрут лес, устроили пир тысячелетия! Бр-р-р, какая гадость! Всё, мелкий, поворачиваем назад. Меня сейчас стошнит...