Я была счастлива. И в то же время — обречённо растерянна.
С улицы доносился гулкий визг тормозов, на кухне — оживлённый спор. Женсовет снова собрался: бабушка как обычно вещала на полную громкость. Ее дочь Лан и няня в основном бормотали — потому что спорить с бабушкой, как спорить с тайфуном: можно, но бессмысленно. Сквозь стену доносились детские голоса и мерзкие крики блогеров с YouTube — дети явно снова соревновались с блогерами, кто громче вопит. И, конечно же, уже дважды в мою комнату заглядывал Куан — ни с чем конкретным, просто из интереса. Посмотреть, как я живу. Убедиться, что я не сбежала.
Я лежала под пледом, смотрела в потолок и старалась не думать. И одновременно думала обо всём. Особенно о том, как завтра утром увижу Поля. Там не будет Ирен. Буду только я. И он. На работе. В белом кителе.
На часах было почти полдень, когда в дверь тихонько постучали. Я накинула кофту и машинально ответила по-английски: — Yes, come in.
Это была Лан. Она выглядела напряжённой и необычно официальной. Но как принято у вьетнамцев - улыбалась. Сказала, чтобы я прошла на кухню — бабушка хочет поговорить. Почему-то я сразу поняла: ничего хорошего меня не ждёт.
На кухне пахло рыбой, соевым соусом и какой-то пряной капустой. Бабушка уже сидела за столом, стуча пальцами по столу. Она начала говорить на русском, чётко, с акцентом, но уверенно. Перескакивая с мысли на мысль, она объяснила, что завтра приезжает её муж. Да, тот самый, про которого она сама же говорила, что он «тюфяк и бездельник». Теперь он возвращается. И комната, в которой я жила, снова станет его. Поэтому… мне нужно съехать.
— Сегодня, — добавила Лан, глядя на меня пустыми, вежливыми глазами. Сказала это по-английски. Чётко, без вариантов.
Я молчала. И вдруг тихо сказала:
— Но… мне некуда идти.
Ответа не было. Только дежурные улыбки, в которых не было ни капли сочувствия: «это не наша проблема».
— Простите, — выдохнула я, едва стоя на ногах. — У меня правда совсем нет денег. Зарплата только через неделю… Мне некуда идти. В Москве у меня нет друзей. Совсем. Пожалуйста… дайте мне остаться хотя бы на пару дней.
Бабушка сидела за столом и ела рис с острыми овощами, захватывая его палочками, чавкая так громко, что это казалось почти нарочитым. Склонившись над миской, она будто бы и не слушала мой голос — но я знала, слышала. Потому что, когда я снова попыталась заговорить, она резко что-то бросила няне на вьетнамском. Сухо, отрывисто, с нажимом.
Няня встала из-за стола. Медленно, не глядя на меня, она пошла прямо в мою комнату.
Я осталась стоять на кухне. Бабушка продолжала есть. С шумом. Чавканье, скрип палочек, звон пустой тарелки. Лан, не отрывалясь от телефона — что-то её явно заинтересовало в переписке. Она тоже не поднимала головы.
— Пожалуйста, — повторила я. — Я ведь здесь почти месяц жила… Я ничего не просила, убирала за собой, не мешала. Я... прошу всего пару дней...
Ноль реакции. Словно я говорила со стенами. Я была для них уже не квартирантка, не человек. Просто досадная временная помеха, которую нужно убрать, пока не вернулся хозяин.
Я медленно пошла в свою комнату.
Дверь была приоткрыта. Внутри няня уже успела снять с дивана простыни, аккуратно сложить их на край стола. Диван уже был собран, никаких следов моего существования. Даже плед был аккуратно свернут и убран в тот самый нижний чемодан, где хранилось всё подряд: швейные принадлежности, старая посуда, пластмассовые игрушки.
Я зашла и просто стояла.
Я закрыла дверь, достала свой кошелёк и начала пересчитывать деньги. Медленно. Дважды. Трижды. Слезы сами собой подступали к глазам. Денег хватит разве что на три ночи в каком-нибудь жутком хостеле. На билет до родительской деревни не хватит. А впереди ещё целая неделя до зарплаты.
Я сидела на диване, сжав деньги в кулаке, когда снова раздался стук.
— Can you pack your things, please? Today, — сказала Лан, снова вежливо и абсолютно равнодушно. Я кивнула. Медленно поднялась.
Чемодан у меня был один. Какая-то одежда в шкафу, зарядка, зубная щетка. Уложить это всё заняло минут десять. Я поставила чемодан в коридор, села рядом, чтобы завязать шнурки… и в тот момент в меня прилетел тапок. Он ударил в лицо, хлестко и неожиданно.
Куан, заливисто хохоча, стоял у дверей. Его старший брат, ухмылялся из глубины комнаты. Очевидно, тапок предназначался младшему, но попал в меня. И никого это особенно не смутило.