Он стоял совсем близко, дышал быстро, будто сам испугался, что я могу исчезнуть. На моём лице, наверное, было написано всё: растерянность, боль, неуверенность. Я сдала себя с потрохами одним только взглядом.
Я поспешно отвела глаза и пробормотала первое, что пришло в голову:
— Мне домой надо... Вьетнамцы лягут спать и я не попаду домой.
Сказала — и сама захотела провалиться сквозь землю. Полный бред. Детский лепет. От стыда я зарылась носом в воротник куртки.
Но вдруг Виктор рассмеялся — громко, чисто, по-настоящему. Первый раз я услышала его такой смех. И внутри что-то перевернулось. Смех был таким искренним, таким заразительным, что я сама хихикнула. И всё вокруг сразу стало легче, проще. Ночь, толпа, мои нелепые страхи — всё отошло на второй план.
Мы сделали несколько шагов вместе, и Виктор, по-прежнему улыбаясь, спросил:
— Почему вьетнамцы спят у тебя дома?
Я почувствовала, как краска стыда снова приливает к щекам:
— Нет, это я сплю у вьетнамцев.
На лице Виктора промелькнуло настоящее удивление — живое, мальчишеское, открытое. Он словно впервые действительно увидел меня. И в его взгляде появился интерес — неподдельный, тёплый.
Мы шли молча ещё несколько секунд. Я не знала, что сказать, боялась разрушить эту хрупкую паузу, в которой мне вдруг было так хорошо.
В какой-то момент Виктор остановился и повернулся ко мне:
— Слушай, — начал он, будто собираясь с мыслями, — давай как-нибудь выберемся... просто погуляем. Без фильмов, без шума. Только ты и я.
Я растерялась. Сердце заколотилось ещё сильнее. Всё внутри сжалось: стеснение, страх, обида из-за Ирэн. И всё же я понимала: отказаться — значит потом жалеть всю жизнь.
— Давай, — прошептала я, почти не слыша собственного голоса.
В этот момент послышался гудок машины. К нам подъехал большой чёрный автомобиль. За рулём — Ирэн.
— Вас подвезти? — дружелюбно скалилась она в открытое окно.
Я увидела, как Виктор напрягся. Его улыбка исчезла, лицо стало закрытым. Как будто между нами вдруг выросла стена, холодная и чужая.
Я не знала, что делать. Сердце жалобно сжалось.
— Вито́р, я так рада, что скоро увижусь с мама́! — пропела Ирэн, обращаясь к нему на французский манер. — Ты не забыл о своих обязательствах, правда? Я хочу сделать это сегодня.
Имя Виктора и слово "мама", произнесённые с мягким акцентом, звучали странно, неприятно, будто она хотела подчеркнуть свою причастность к его миру — к тому миру, где меня не было.
Виктор помрачнел ещё больше. Его глаза потускнели, в плечах появилась какая-то сдержанная усталость.
— Прости, Лера... мне нужно идти, — тихо сказал он. — Но мы ещё увидимся.
Я кивнула, не находя слов. Виктор сел в машину к Ирэн, дверь с мягким щелчком закрылась, и автомобиль уехал, растворившись в огнях вечерней Москвы.
Я осталась стоять на тротуаре, слушая, как с каждым мгновением усиливается пустота внутри.
Я долго шла до метро пешком, не торопясь, не оглядываясь. В груди всё бурлило. Смешались надежда, страх, сомнения. А вдруг это всё была шутка? И всё, что я себе напридумывала за эти несколько минут, — тоже обман?
У станции "Китай-город" я наконец остановилась, чтобы перевести дыхание. Город жил своей жизнью: машины спешили, люди переговаривались, откуда-то доносился запах кофе. А мне казалось, что я стою в совершенно другом мире — между надеждой и страхом сделать ещё один шаг.
Я добралась домой поздно. Вьетнамцы уже спали. Я тихо прошла в свою комнату, разделась в темноте, уткнулась лицом в подушку.
И, засыпая, шёпотом сказала себе:
— Завтра всё будет лучше.
Глава 7. Вьетнамцы выселяют
Я просыпалась долго. Не потому что хотелось спать, а потому что не хотелось просыпаться. Вчерашний вечер был слишком хрупким, слишком чудесным, чтобы его терять. Глаза щипало от недосыпа, но внутри жила радость — тёплая, почти детская. Она словно поселилась в груди и тихо мурлыкала: он тебе улыбнулся, он остался рядом, он догнал тебя у выхода...
Но радость соседствовала с тревогой. Кто такая Ирэн? Почему она разговаривает с ним таким тоном, будто держит на коротком поводке? И что за «обязательства» у него перед ней? Неужели речь идёт о свадьбе? Или… я что-то придумала себе, как всегда?
В голове крутились обрывки фраз, жестов, интонаций. А в сердце — эта самая странная смесь: надежда и страх. Я знала, чувствовала всем нутром: я нравлюсь ему. Это было понятно по тому, как он смотрел. По тому, как догнал. По тому, как смеялся — от души, по-настоящему, когда я бормотала про вьетнамцев, которые ложатся спать и могут не впустить меня в квартиру.