Номер 137, который по-прежнему щурится на Корда, говорит:
– Жалкое зрелище.
Он кивает на Бимера Бушмилса и Барка Бейлиса и говорит:
– Представьте себе человека со складом ума, который всегда остается на уровне половозрелого, сексуально озабоченного юнца; человека, посвятившего всю жизнь тяганию тяжестей и эякуляции «по звонку», строго в нужный момент. Он вызывающе не желает взрослеть, он задержался в подростковом возрасте, он бодр и молод душой и телом – до тех пор, пока не проснется однажды утром обрюзгшей и дряблой развалиной средних лет.
Честное слово, когда этот чувак говорит про «обрюзгшую развалину», он смотрит на меня в упор, хотя, может, он просто смотрел на меня. Я говорю: это не самое страшное, что может случиться. Допустим, чувак отыграет два сезона в популярном телесериале, а потом потеряет роль из-за какого-то грязного секс-скандала, причем он уже настолько прочно ассоциируется со своим сериалом – где он играл роль, ну, скажем, какого-нибудь туповатого частного детектива, – что его уже не приглашают сниматься в каких-то других более или менее пристойных проектах. Я говорю, что вот это – уже настоящая трагедия.
Я говорю этому чуваку, номеру 137, что если он хочет прикрыть залысину, у меня в сумке есть классный спрей, который может его спасти. Большим пальцем ноги – я всегда надеваю на съемки вьетнамки, – большим пальцем ноги я показываю на след из выпавших волос, который тянется за ним по пятам. Лепестки роз, волосы или бронзер – мы все оставляем следы.
Глядя на волосы на бетонном полу, потом – на меня, а потом – на Шейлу, которая на другом конце комнаты изучает листы у себя на планшете, номер 137 орет дурным голосом:
– Иди сюда, детка!
Он орет:
– Может, устроим с тобой небольшой дружеский петтинг?
Я спрашиваю у него, у этого номера 137, ему что, больше нечем сегодня заняться? К примеру, пойти на какие-нибудь кинопробы? Со мной-то все ясно, говорю я ему. Я могу подождать. Благодаря тому, что мы сделаем сегодня – с этой женщиной, там, наверху, – какому-то ребенку, которого она даже не знает, уже не придется работать ни дня в этой жизни. Сегодня все идет к тому, что мне поневоле придется стать мистером Самым Последним.
Глядя на малыша, номера 72, этот чувак говорит:
– Интересно, а по сколько детей было у каждого из этих мужчин, которые всю жизнь снимаются в порнофильмах?
Глядя на меня, номер 137 говорит:
– Если мы все действительно оставляем следы.
Я говорю, что такого не было ни разу.
И номер 137 говорит:
– Красивый медальон.
Он протягивает руку к медальону Касси у меня на груди, к этому маленькому золотому сердечку в корке запекшейся крови. Его ногти сияют, отполированные до блеска и покрытые бесцветным лаком.
10. Мистер 72
Я говорю этим ребятам:
– Дети порно.
Встряхнув розами в сторону номера 137 и Бранча Бакарди, я говорю:
– Они существуют.
Лепестки роз летят во все стороны, а я говорю:
– Дети, которых зачали во время съемок порнухи. Я имею в виду, прямо на съемочной площадке.
Мистер Бакарди качает головой и говорит:
– Это все выдумки.
Парень под номером 137 говорит:
– Внебрачный ребенок. Дитя любви.
– «Дитя любви»… Назвать так ребенка, зачатого во время съемок гэнг-бэнга в жанре анального садо-мазо, можно разве что с большой натяжкой, – говорит мистер Бакарди.
А я говорю им, что это совсем не смешно.
Номер 137 говорит:
– Нет, подождите.
Он говорит:
– Ходят слухи, что на съемках «Рабочих ртов округа Мэдисон» исполнительнице главной роли заделали ребеночка.
Мистер Бакарди говорит:
– Нет.
Он качает головой и говорит:
– Она сделала аборт.
Номер 137 говорит:
– У киношников это называется «неудачный дубль».
Я говорю им, что это совсем не смешно. У меня так дрожат руки, что лепестки роз засыпают весь пол у меня под ногами.