– Нет, не могу. Далеко.
Он оборачивается ко мне:
– Сделайте мне одолжение.
Он говорит:
– Вы не можете понюхать мою мошонку?
Девочка-ассистентка сметает с буфетных столов сладкий мусор: открытые леденцы и ириски, разноцветные шарики жвачки.
– Я вас очень прошу, – говорит мне актер номер 72. – Это вопрос жизни и смерти.
И знаете что? Это все хорошо. Но я только что понял, что я гетеросексуал.
Если он ел конфеты, говорит девочка-ассистентка, обращаясь к молоденькому актеру, может, поэтому он еще жив. Глюкоза – природное противоядие при отравлении цианистым калием. Она соединяется с цианидом и снижает его токсичность.
Актер номер 72 бросается к столу, лихорадочно сгребает остатки конфет – «Lemonheads» и «Skittles», миниатюрные «Butterfingers» и «Hershey Kisses» – и горстями запихивает их в рот. Пережевывая лакричные палочки и мармеладные фигурки, хлюпая сахаром и слюной, он говорит мне:
– Пожалуйста.
Сквозь комья мятных ирисок и кашу из шоколадных черепашек он говорит мне:
– Просто понюхайте и скажите, чем пахнет.
Девочка-ассистентка рассказывает о том, как Григорий Распутин, сумасшедший монах из России, принятый при царском дворе и соблазнявший придворных дам своим совершенно мифическим членом восемнадцать дюймов длиной, пережил несколько покушений на его жизнь. Этого монаха-развратника несколько раз пытались отравить цианистым калием, и каждый раз яд подсыпали в какое-нибудь сладкое кушанье или питье: в подслащенное вино, например, или в пирожные. Иными словами, незадачливые убийцы всякий раз смешивали отраву с наиболее эффективным противоядием.
Сейчас, говорит девочка-ассистентка, Бранчу Бакарди будет достаточно просто засунуть таблетку в любое отверстие на теле Касси Райт. Уже не важно, как именно яд попадет в организм – через рот или как-то иначе, – все равно у Касси начнется головокружение, спутанность сознания, сильная головная боль. Кожа Касси слегка посинеет, а сердце забьется в бешеном ритме, пытаясь насытить клетки кислородом, который они не способны усвоить. Касси впадет в кому, у нее остановится сердце, и смерть наступит буквально за считанные секунды.
– Даже если вы понюхаете его яйца и ничего не почувствуете, – говорит мне ассистентка, – это еще ничего не значит. Не каждый способен почувствовать запах цианистого водорода.
Где-то снаружи отчаянно воют сирены. Они приближаются, становятся громче.
Девочка-ассистентка тянется через стол, собирает недоеденные кексы. Корки от пиццы. Размокшие пирожные, с которых слизали всю сладкую глазурь из кленового сиропа.
Сирены уже совсем близко. Воют прямо над нами, за бетонной стеной.
– Если вы собираетесь подкатиться к мисс Райт, – говорит мне ассистентка, – лучше заранее настройтесь на то, что у вас ничего не получится.
Она наклоняется, чтобы поднять что-то с пола. Держит эту штуковину двумя пальцами, хмурится и говорит:
– Какой-то придурок жевал гондоны?..
Я пожимаю плечами и говорю: кому – что.
Носком туфли она пытается соскоблить с пола выплюнутую кем-то жвачку и рассказывает о том, как она несколько месяцев добивалась встречи с Касси. Как Касси рассказывала о ребенке, которого отдала на усыновление, и говорила, что это было самой большой ошибкой в ее жизни – ошибкой, которую она не сумела исправить. Не сумела избавиться от чувства вины, которое, собственно, и заставило ее сняться в этом фильме, чтобы сделать его богатым, своего потерянного ребенка. Чтобы жизнь Касси Райт – жизнь, растраченная впустую, – все-таки была прожита не зря.
Сирены уже совсем близко. Они воют так громко, что ассистентке приходится кричать.
Продолжая смахивать со стола крошки и отдирать прилипшие конфеты, девочка-ассистентка кричит:
– Такое терпение бывает только от ненависти.
Она кричит, что только целая жизнь – жизнь как сплошной гнойный абсцесс ненависти и злости, – придает человеку решимости часами ждать, стоя где-нибудь за углом, под дождем и палящим солнцем, и изо дня в день околачиваться на автобусных остановках – на случай, если Касси Райт вдруг пройдет мимо.
Ждать столько лет, чтобы наконец отомстить.
Сирены смолкают, становится тихо. Мы стоим и смотрим друг на друга: я, ассистентка и мальчик под номером 72. Мы втроем, в пустой комнате.
И актер номер 72 говорит чуть ли не шепотом, но в тишине, воцарившейся после того, как умолкли сирены, все равно получается громко. Он говорит:
– Это ты.
Он проглатывает комок сахара и слюны и говорит: