— Если честно, у всех такое же ощущение, — печально сказал Арбо. — Так и подмывает распахнуть дверь на улицу и крикнуть, почти с той же мистической убежденностью, с какой крикнул когда-то Макбет: «Кто из вас это сделал, господа?..»
При последних словах Арбо все, кто был в мастерской, притихли. Сама фраза о «мистической убежденности» неожиданно прозвучала в устах поэта как прямое приглашение вернуться к теме, которую должен был сегодня затронуть Бэдфул. Кресло для почетного гостя, никем не занятое, кажется, само наводило на мысль, что теории Роберта, столь блестяще изложенные в двух газетных статьях, странным образом подтвердились в конкретной земной реальности.
Неожиданно для Андрея мнения разделились. Вера и доктор Хестер молчаливо сохраняли нейтралитет, Фредерик Арбо и Эрделюак стойко защищали вздорно-эпатажные постулаты Бэдфула, а Мари и Николь тут же показали себя убежденными сторонницами привычных им с юности теорий Раймонда Моуди, с его верой в «жизнь после жизни», многократно усиленной многочисленными свидетельствами людей, побывавших в состоянии клинической смерти и затем уже вернувшихся в мир оттуда.
Странной для Андрея была серьезность, с какой Мари и ее друзья то усиленно опровергали друг друга, то внезапно и очень точно дополняли своими доводами обе заявленные позиции. Наконец он плюнул на все и, спешно призвав на помощь все свое «русско-английское» чувство юмора, вспомнил слова Мари, что чем больше «тараканов» в заявленной кем-то теме, тем отдых лучше. И поскольку на его глазах в меру профессионально, а значит, и в меру искренне все-таки разыгрывался спектакль, он решил быть — тоже, разумеется, в меру — благодарным, терпеливым и отчасти даже наивным зрителем.
Всех активней в беседе, как Андрею казалось, был художник Эрделюак. Он твердо стоял на том, что гипотеза Бэдфула — пусть даже дилетантская, пусть любительская — пищи для ума дает больше, чем десятки доказательных, но все же довольно однообразных научных выкладок, допустим того же Моуди. У Моуди все как бы лежит в одной плоскости, а Бэдфул строит панораму, где мир объемен. Он, должно быть, интуитивно постиг тайну четвертого измерения и поэтому видит свою модель и в деталях, и сразу в целом. То есть как бы одновременно со всех сторон.
— Да, фантазия, да, игра! — кипятился Эрделюак, как бы исподволь подхлестывая сам себя. — А чем плохо?.. Весь ученый мир за столетия предложил лишь две версии появления homo sapiens: человек «зародился» на Земле; человек «привнесен» из Космоса. Кто мне скажет, какая из них доказана?.. Тут является некий отпрыск древнего рода, славный малый, тоже, кстати, весьма ученый, и — так же бездоказательно — заявляет, что планета наша — не что иное, как космическая тюрьма, то бишь место заключения, куда высылаются обитатели Вселенной за какие-то личные свои преступления. И естественную смерть при этом, в различном, конечно, возрасте, называет освобождением. Более того — Роберт Бэдфул в меру сил растолковывает нам и суть научно-технического прогресса: всякое новое знание и любое мало-мальски стоящее открытие — это отголосок Вселенских знаний. Эти знания поступают к нам из Космоса — с вновь прибывшими… И ведь, главное, как все внешне легко и просто: появление на свет в любой точке Земли ребенка — это и есть прибытие нового заключенного. Именно из них вырастают потом меж нас и гении, и злодеи. Характерно, что каждый из вновь прибывших доставляет с собой на Землю и доставшуюся ему там частицу новейших знаний.
— Согласитесь, Ник, — перебил художника доктор Хестер, — гении все-таки среди них почему-то прибывают гораздо реже.
— Совершенно верно, — ничуть не смутился Эрделюак. — Очевидно, гении более законопослушны, чем злодеи, не только здесь, на грешной Земле, но и во всей Вселенной.
— Слово просит Арбо, — подсказала Вера.
— Меня вот что интересует, — сказал Арбо. — Я все время пытаюсь сопоставить подход Бэдфула и подход сторонников Моуди к проблемам реинкарнации. Но прежде чем делать вывод, я все же предлагаю послушать Кроху, которая обещала высокому собранию привести самый свежий пример перевоплощения души какой-то самой обычной женщины, если не ошибаюсь, жительницы Америки. И поскольку случай этот запротоколирован по всем правилам, мне хотелось бы, чтобы все вы о нем услышали.
— Слушаем Николь, — сказала председательница, пододвинув к себе бокал с виноградным соком.
Кроха заговорила взволнованно, будто сообщала близкой подруге о новостях, к которым лично была причастна:
— Некоторое время назад некто Лидия Джонсон, американка, согласилась помогать своему мужу в его экспериментах по гипнозу. Как вскоре оказалось, она сама была блестящим объектом для гипноза, так как могла легко впадать в транс. Ее муж, доктор Харольд Джонсон, — это достаточно известный и вполне уважаемый доктор из Филадельфии. Он занялся гипнозом еще в середине семидесятых, чтобы помогать своим пациентам в лечении их болезней. Поскольку первые опыты с женой прошли хорошо, он решил применить на ней метод гипнотической регрессии и внушить возвращение назад во времени. В момент первого же сеанса гипнотической регрессии жена доктора вдруг вздрогнула — словно от сильного удара — и вскрикнула, схватившись за голову. Доктор Джонсон немедленно прекратил сеанс, но у его жены головная боль долго не прекращалась.