— Надо, шеф, подождать неделю, от силы две. По моим наблюдениям, такие сильные люди, как Инклав, быстро приходят в норму. Можно вспомнить тем более, как он ловко доставил сюда модистку — эту, как ее… Джуди, сослуживицу и подругу убитой Хартли. Три часа до Лондона, три часа обратно — и дело в шляпе: можно заколачивать гробы и играть Шопена. Если бы не этот спонтанный рывок инспектора, идентификация Бертье и Хартли не могла бы считаться полной. Так что, я думаю, еще неделя — и все закончится.
— Дай-то Бог, — примирительно согласился Доулинг. — Разумеется, я такими людьми не привык бросаться. Будь любезен, Рик, помоги ему, и забудем это…
«Стало быть, финиш, — решил капитан Рикарден. — Раз уж такой несерьезной просьбой шеф заканчивает разговор о рапорте, значит, сам рапорт его устраивает…»
— Теперь самое главное, Рик, — сказал Доулинг. — Кажется, мне придется немного развеять твои иллюзии…
Капитан Рикарден сразу несколько потускнел, но при этом продолжал спокойно смотреть на шефа, ибо знал, что в работе с Доулингом надо быть всегда готовым к чему угодно.
— Ты меня правильно понял, — тут же добавил Доулинг, — я говорю о рапорте. Хочешь, плесни себе малость виски. Где стоит бутылка, ты знаешь.
— Я бы предпочел сейчас сигарету, шеф.
— Хорошо, держи.
Оба закурили.
— Ну так вот, — сказал Доулинг, передвинув поближе к Рикардену натуральный черепаховый панцирь, изящно выделанный под пепельницу. — Рапорт наш составлен суховато, драматично и при этом весьма корректно. В духе наших старинных народных сказок о Карлейльском стрелке из лука. Версия о маньяке-ревнивце шита белыми нитками — на семьдесят пять процентов. Именно поэтому я позволил себе сделать ряд сокращений. Приготовишь необходимое количество экземпляров — я немедленно подпишу. На официальном уровне дело будем считать законченным. Если в министерстве внутренних дел возникнут вопросы — а они возникнут, потому как Бэдфул есть Бэдфул, — я с удовольствием на них отвечу. Статус главного констебля графства позволяет мне взять на себя ответственность. Пусть зубастые газетчики всей Британии, во главе с этим желчно-изысканным бузотером Хьюзом, называют меня ослом, старой перечницей — плевать! Ты, надеюсь, видел его статью в «Экспрессе»?
Капитан Рикарден только молча кивнул.
— Вот то-то… С этой минуты, Рик… кто бы к тебе ни полез с любыми, самыми праведными сомнениями, запомни: версия Доулинга остается незыблемой, как Белая башня в Сит, — Жан Бертье совершил убийство на почве ревности… Полный же текст отчета вновь положишь мне завтра — на этот стол. И тогда мы с тобой спокойно начнем работать, разрази меня гром небесный!
— Значит, все-таки вы…
— Совершенно верно, Рик! И все утро я только о том и думаю! Потому как ты правильно мне сказал: получается, что у нас здесь и овцы убиты, и волки тоже. Будто в современном варианте Шекспировой пошлой драмы об этом треклятом мавре! Но я чувствую загривком, мой друг, загривком! — дело только начинается, черт бы его побрал!
После этого Доулинг жестом предложил капитану Рикардену пересесть на диван, положил на журнальный столик черную папку, вместе с ворохом документов, и они потом долго над ней сидели, наполняя окурками черепаховый панцирь, изящно выделанный под пепельницу. Несколько раз Милена приносила им кофе и бутерброды, возмущенно вытряхивала окурки, то открывала, то закрывала оконную раму, потому что кондиционер, по ее мнению, должно быть, уже заклинило.
Наконец комиссар полиции как будто бы в первый раз за добрую половину дня соизволил заметить все эти ее старания. Тут же он коротко присоветовал ей немедленно прекратить шуршать («занавеской, ресницами, юбкой, — сформулировал Доулинг, — или чем там, детка, черт побери, еще?!.»). И распорядился попробовать пригласить к нему в кабинет на завтра, не позднее чем к одиннадцати утра, владельца единственного частного сыскного агентства, зарегистрированного в их местности, профессора права Монда.
Поздно вечером, когда Андрей пытался дозвониться до Вацлава Крыла, телефонную трубку никто не взял. Спозаранку он сделал еще попытку. Утро было бледно-лиловым, дождливым, ветреным. Занавески в комнате колыхались, будто фалды у новобранца.
На десятом гудке наконец послышался голос, вполне способный человека постороннего заставить потихоньку повесить трубку: