— Ну, что скажешь? — спросил он затем у дочери, видя, с какой серьезностью Мари отнеслась к прослушиванию.
— Удивительно, — сказала Мари, — насколько все же пленка эффективней, чем стенограмма. Почему-то именно сейчас я представила себе на минуту, что Бертье — действительно биоробот. Если кто-то и впрямь запрограммировал все его поступки заранее, то почему бы и самоубийство не заложить в программу его действий в качестве последней акции?
— Вот именно! — с жаром воскликнул Монд. — Ведь в таком случае многие — нелогичные с виду — шаги Бертье могут найти свое объяснение.
Мари только вздохнула.
— Но ведь все-таки, все-таки, — сказала она. — Не находишь ли ты, отец, что пока для всех нас это все же только гипотеза, пусть даже и достаточно смелая?
— Нахожу, — сказал Монд. — И при этом еще учитываю тот прискорбный факт, что с принятием этой гипотезы отсутствие всякого мотива убийства еще более осложняет дело. Но уж тут я останусь верен себе: ведь любая гипотеза — это все же научное предположение. Так что не будем ни отчаиваться, ни забегать вперед.
— Что же ты предлагаешь?
— Я показывал твой реферат Андрею. У него родилась совершенно шальная мысль: подобрать к реферату — только не удивляйся, — некоторое количество иллюстраций.
— Иллюстраций? — невольно переспросила Мари.
— Да, и весьма конкретных… Так что сорок минут назад, — глянул Монд на часы, — в Штаты вылетел со специальным заданием лейтенант Комингз, человек, состоящий при Доулинге для таких вот разовых ответственных поручений. Сэм клянется, что этот Комингз из таких парней, что способны, когда надо, выудить хоть луну, отраженную в глубине колодца. Так что ждем… А тебя, Мари, я прошу еще какое-то время поработать с компьютером. Тема та же — модификация поведения.
— Но объект теперь, — начала Мари, — не абстрактная личность, а Жан Бертье. Я тебя правильно поняла, отец?
— Ты меня правильно поняла, Мари.
Глава десятая
Прозрения Арбо
Пригородные коттеджи, отступавшие на восток от владений Бэдфулов, на первый взгляд казались похожими друг на друга — двухэтажные, расположенные в глубине участков, закрытые деревьями, типичные для людей среднего, но устойчивого достатка. Но это было поверхностное впечатление. На самом деле каждый из них имел свои особенности, иногда более, иногда менее примечательные, то есть как бы свое лицо.
Особенностью коттеджа, в котором жил Фредерик Арбо, в отличие, скажем, от коттеджа доктора Хестера, являлась довольно крутая лестница, пристроенная к боковой стене дома и позволяющая, не беспокоя домашних, подняться на второй этаж. Лестница эта появилась сравнительно недавно, когда поэт достиг возраста, требующего определенной независимости. «Госпожа Свобода, приумножь богатство души и тела и замаскируй их бедность!» — бормотал он порой, забираясь поздней ночью к себе наверх после случайной какой-нибудь дружеской вечеринки, весьма, как правило, безобидной.
Относительно свободен Арбо был и материально, благодаря наследству, полученному по завещанию после смерти бездетной тетушки, которая не чаяла в нем души. Маленького Арбо она под любым предлогом старалась залучить к себе, пестовала, баловала, но, кроме прочего, терпеливо прививала ему любовь к литературе, особенно к мировой поэзии. Отец и мать Фредерика старания тетушки считали простым чудачеством, однако благодаря ей будущий поэт отправился учиться в Сорбонну, что и определило окончательно его судьбу. Вернувшись, он вступил во владение оставленным ему наследством и целиком отдался поэзии.
Единственным приметным недостатком Арбо была привычка хорошо поесть. В остальном он был весьма умеренным. Даже некоторая его безалаберность в одежде скорее была игрой, призванной скрасить тучность.
В «Клубе по средам» Арбо, как мы знаем, любили особой любовью — так старшие любят младших, прощая им затянувшуюся детскость.
Можно смело сказать, что, как всякий поэт, наделенный подлинным даром, Фредерик обладал достаточно ярким воображением. Проявлялось оно, однако, не только в творчестве, но и в обыденном поведении, которое окружающим порою казалось странным. Слишком импульсивный и увлекающийся, он порой настолько погружался в свои фантазии, что они начинали казаться ему действительностью, а это с неизбежностью приводило к тому, что некоторые его поступки вызывали недоумение.
Одна из таких фантазий невероятным образом отразилась на его взаимоотношениях с доктором Хестером. Главное, пожалуй, крылось здесь в том, что, сам не отдавая себе отчета, Арбо в душе сильно недолюбливал доктора. Сначала это проявилось в каком-то неосознанном противостоянии при первой же встрече. Но в клуб доктора привел Эрделюак, и этого было достаточно, чтобы Арбо не позволил себе как-то проявить свое чувство внешне. Скорее наоборот — он старался выказать Хестеру подчеркнутую приязнь. Или в крайнем случае — быть нейтральным.