— Мари, — начал он с заранее заготовленной фразы, — я тебе выложу все как на духу, только дай мне, пожалуйста, слово, что не будешь меня ругать.
— Арбо, милый, папа с мамой, как я знаю, тебя не ругают, если и я откажусь от этой чудной привилегии, ты можешь стать плохим мальчиком. — И она погрозила ему пальцем.
— Знаешь что? Брось-ка ты эти штучки, а то я встану и уйду.
— Можно подумать, что я буду тебя удерживать.
— Так дело-то ведь серьезное. Стал бы я тебе мешать, если бы у меня не было к тебе дела, — закричал он.
— А если серьезное, так не ори и никаких обещаний у меня не выпрашивай.
— Ах так! Тогда считай, что я пришел сделать официальное заявление.
— О чем?
— О насилии над личностью.
— Извини меня, Арбо, — Мари улыбалась, ее явно забавляла его горячность, — но ты явно обратился не по адресу. С таким заявлением надо идти в полицию.
— Зачем мне идти в полицию, когда у нас есть ты.
— Ах вот как! Я вам уже и полиция.
— Ну зачем ты передергиваешь? Я ведь к тебе пришел, и не пойду я в полицию, я его лучше сам убью.
— Кого, если не секрет?
— Доктора, — опять заорал Арбо, — нашего доктора, дружка Эрделюака.
— Тогда расскажи — за что.
— Так разве я сюда не с этим пришел?
— Чтобы убить доктора?
— А, — завопил Арбо и кинулся на нее, делая вид, что хочет вцепиться ей в горло.
Мари, хохоча, отбивалась от него, выкрикивая:
— Арбо, я не доктор, честное слово — не доктор. Пусти, черт толстый, пусти меня.
Арбо отступил на два шага и ткнул в нее пальцем:
— Будешь слушать?
— Ну еще бы! Если уж дело дошло до убийства, просто уши развешу.
Последнюю ее реплику поэт словно и не слышал.
— Так вот, — начал он, — я установил, что доктор Хестер совершает насилие над своей женой…
Не удержавшись, Мари прыснула в ладонь, не сводя с него глаз.
— Почему ж насилие? Она же его законная супруга. А потом, как же ты это установил?
Арбо опять не поддержал ее веселости.
— Я залез на дерево, — заявил он.
Мари, зайдясь хохотом, так и покатилась по дивану.
— Ты, на дерево? — вскрикивала она сквозь смех. — Ой, спасите меня! Представить себе не могу!
— Смейся, смейся, — с укоризной сказал он. — Я толстый, я неуклюжий, я глупый — вы все умные. Надо мной можно смеяться. Давай, давай, я подожду.
Мари наконец поняла, что чересчур увлеклась, что ее веселость обижает Арбо, и хозяйке, пожалуй, следует повнимательней отнестись к гостю.
— Прости меня, пожалуйста. — Она продолжала улыбаться, но уже без всякой дурашливости. — Давай-ка сразу уточним. На какое дерево ты залез?
— В саду у доктора Хестера.
— И увидел что-то такое, что побудило тебя обратиться ко мне?
— Да, именно так.
И тут Мари увидела в его глазах такую тоску, что ей стало не по себе.
— Говори, говори, — только и вымолвила она.
— Знаешь, я довольно давно наблюдаю за доктором и Верой. С чего это началось, я уже и не помню, но что-то мне не понравилось в его отношении к ней. Меня раздражала его слащавость, какая-то фальшивость во всем, что он делает. Согласись, это не то, что принято в нашем клубе. Я старался сдерживать себя, не показывать, что я о нем думаю… И вот наступил момент, когда я не выдержал и забрался к доктору в сад.
— О Господи! Ты хоть представляешь, чем это тебе могло грозить? — воскликнула Мари.
— Я не думал об этом. На втором этаже у него кабинет, где он принимает больных. Я и сам не знаю, как это получилось, но все же я залез на дерево, расположенное как раз напротив окна этого кабинета, и увидел Веру. Она, вытянувшись, лежала на каком-то столе, бледная, неподвижная. Я даже сначала подумал, что она умерла. Возможно, я не все разглядел, там на окне такая кружевная занавесочка, но прозрачная, даже лица хорошо видны. Так вот, Вера не была мертвой, она спала, не знаю — под наркозом или под гипнозом. К ней подошла женщина, помощница доктора, и ввела в вену правой руки целый шприц какой-то гадости. При этом она с кем-то разговаривала. С кем же еще? — с доктором. Сделав укол, она достала секундомер — видимо, он лежал в кармане ее халата — и стала считать пульс. Вера так и лежала, не шевелясь. Сколько прошло времени, сказать трудно, наверно, минут пять-шесть. Тут она что-то сказала, и появился доктор. Он приподнял Вере голову и надел на нее что-то вроде обруча, утыканного множеством проводов. В глубине кабинета — стена, что напротив окна, вся заставлена какими-то приборами. Они так и стоят друг на друге. А он стоит около них и что-то там вертит, нажимает. А Вера как лежала, так и лежит. Вдруг снизу выползает еще один прибор, чем-то похожий на телекамеру. Выполз и стволом, не знаю, как это еще назвать, нацелился прямо Вере в голову. Тут доктор словно чего-то испугался: руки на приборах, а сам обернулся и смотрит на Веру, а лицо нехорошее такое, как у убийцы. Что-то там в этот момент произошло: свет вдруг чуть померк, Вера вздрогнула — и все.