Размышлять на эту тему он начал с того момента, как Мари положила ему на стол свой первый отчет, не оставлявший сомнений, что поиск возможностей модификации поведения ведется интенсивнейшим образом — в самых разных точках планеты. Любой успех в этой области, а тем более резкий рывок вперед с неизбежностью должен был привлечь к себе внимание таких сил, соперничать или бороться с которыми означало проявить более чем наивность. Главное — он не был уверен, что Бертье, а возможно, и доктор Хестер не попали уже в поле зрения тех, кого они безусловно не могли не заинтересовать. Между тем, принимая решение, как действовать дальше, не учитывать этого было нельзя. Там, в его кабинете, сидели люди, судьба которых зависела от того, какие задачи поставит перед ними он — Лоуренс Монд.
При появлении его в кабинете оживленная беседа, споткнувшись на полуслове, оборвалась.
— Ваш кофе, сэр, — тут же предложила Мари, наполняя его чашку, чуть кокетничая и стараясь показать, что официальная часть их заседания кончилась.
— Благодарю вас, мадам, — поддержал отец предложенный ею тон, и с прищуром по очереди внимательно оглядел Андрея и Вацлава. — Господа буканьеры, сознавайтесь-ка, почему вы не сказали о внешнем наблюдении.
— Частная несанкционированная инициатива, — небрежно бросил Андрей, — такие вещи почему-то не принято афишировать.
— Чья же это инициатива?
— Моя, — заверил его Андрей.
— Врет, наша, — безапелляционно заявил Вацлав.
— А цель?
— Тут лучше послушать Андрея Павловича. — Вацлав даже чуть приподнялся на стуле и кивнул в сторону Городецкого.
— Слушаем, — сказал Лоуренс.
Андрей задумался, повертел в руках пустую уже чашку, поставил ее на стол.
— Цель? — переспросил он так, словно проверял, как звучит слово. — Я бы скорее повел речь не о цели, а о предощущении, а это, как известно, материя весьма неопределенная.
— Многообещающее начало, — не удержался Вацлав. — Я имел возможность наблюдать, как Городецкий этакой чернявой вороной сидит на дереве и предощущает.
Андрей между тем продолжал:
— Генри Уэйбл, хоть и повел себя не лучшим образом, прав в одном: фактов, уличающих Хестера, нет. Думаю, их и не будет. Есть другое — наша уверенность, или, лучше сказать, ощущение, что Бертье — дело его рук. Предощущение же сводится к тому, что без хорошо организованной провокации момента истины нам не получить. Кому не нравится слово «провокация», тот может заменить его на более респектабельное, — сказал он, видя, что Монд нахмурился. — Сути дела это не меняет. Отсюда следует, что территорию, на которой предстоит действовать, надо исследовать так, чтобы исключить в будущем любые неожиданности. Вот, собственно, и все. Отсюда и частная несанкционированная инициатива.
— Как вы понимаете, господа, я с Андреем Павловичем солидарен, — сказал Вацлав.
— Стало быть, вам уже все ясно, и вы, стоило мне выйти, тут же все и решили, — констатировал Монд.
— А вы полагаете, сэр Лоуренс, что Хестера можно оставить на свободе? — Вацлав явно взял инициативу на себя. — Его надо поместить в тюрьму хотя бы ради того, чтобы к нему в руки не попали деньги Бэдфула, а то он изготовит нам целую роту стрельцов и прочих монстров, если уже не изготовил. С Верой-то дело явно нечисто.
— Дело в другом, — сказал Монд. — Из исследования, которое провела Мари, вытекает, что Хестером непременно должны заинтересоваться, как сказал бы Уэйбл, сферы, от которых мы очень далеки. Я имею в виду и военных, и контрразведку.
— Пусть даже так, — согласился Вацлав, — если мы его хорошо засветим, использовать его таланты станет намного сложнее.
— Может быть, — задумчиво проговорил Монд. — Так что же, моделируем ситуацию, которая поможет доктору себя проявить?
Мари вдруг рассмеялась:
— Вот и респектабельный синоним к слову «провокация». Браво! Я — за.
— А ты, Арри? — спросил Монд.
— Я? — Хьюз не ожидал, что и его мнение кому-то понадобится, потому несколько растерялся. — Собственно, я и присутствую здесь для того, чтобы предложить такую модель, — быстро проговорил он. — Дело в том, что Эрделюак написал портрет…
Глава двенадцатая
Двойной портрет
Мастерская Ника Эрделюака занимала два этажа принадлежавшего ему коттеджа и представляла собой комнату размером восемь на четыре и высотою около пяти метров. Одна из ее стен, выходящая на юг, почти на две трети была застеклена. При необходимости изнутри она затягивалась занавесом. В ненастье окна с внешней стороны закрывались специальными жалюзи, спускавшимися из-под крыши.