Эрделюак, стоящий рядом с мольбертом, осторожно снял с картины закрывающее ее полотно, и перед зрителями появился двойной портрет Веры Хестер.
Портрет был выполнен в манере, берущей свое начало от постимпрессионистов. И все же знающие работы Эрделюака безошибочно сказали бы, что перед ними работа его кисти. Это был поясной портрет двух молодых женщин, на первый взгляд, казалось, совершенно непохожих друг на друга. Та, что располагалась на переднем плане, словно отодвинулась чуть влево, давая зрителям возможность увидеть вторую женщину, стоящую за ней. Одна ее рука лежала на правом плече первой, другая — сжимала ее левый согнутый локоть. Вторая обнимала первую, но, казалось, первая этого не чувствует.
На переднем плане Вера изображалась такой, какой ее привыкли видеть в «Клубе по средам». Полотно светилось, словно в момент его написания мастерская художника кипела от залившего ее солнечного света. Эффект этот достигался тщательной выписанностью тонов и полутонов, светлых и мягких, светящихся и прозрачных. Вся композиция этого первого портрета подчеркивала молодость, легкость, может быть, некоторую легкомысленность счастливой женщины. Она не улыбалась, но словно прятала улыбку. Бледно-розовая с короткими рукавами блузка, простенький, но кокетливый воротничок, темно-розовый шнурок, завязанный бантиком у шеи, разрез блузки, чуть раздвинутый высокой грудью, — все ей было к лицу. Согнутая в локте левая рука ладонью была обращена к зрителям, и на ней явно угадывались линии судьбы.
Когда первое впечатление узнаваемости проходило, оно вытеснялось другим. Человеку, знавшему оригинал, вдруг хотелось сказать: «Однако!» — и он начинал размышлять о том, зачем понадобилось художнику сделать модель чуть моложе, чуть больше блеска придать ее глазам, добавить таинственности простоте.
И тут его внимание привлекала вторая женщина. Мимолетное впечатление позволяло думать, что моделью для нее служила не Вера, а кто-то другой. На ней было сиреневое платье с длинным рукавом и глухим воротником, закрывавшим шею. Складки платья имели синеватый оттенок. Солнце словно не достигало его, как не достигает оно тени. Поражало лицо второй женщины — это было лицо сомнамбулы. Взгляд ее был неуловим, потерянность, погруженность в себя виделись в нем. Поражали и руки, обнимавшие первую женщину. В них чувствовалась нервная цепкость, и в том, что это не замечалось первой женщиной, угадывалась угроза. Постепенно это впечатление нарастало, краски переднего плана тускнели, словно вторая женщина всасывала их в себя.
— Вера, ты позировала художнику? — спросил доктор. В вопросе этом звучала незнакомая всем холодность.
— Нет, конечно же нет! — поспешно ответила молодая женщина. — Я вообще не понимаю, что это такое. Может быть, это шутка?
Эрделюак невозмутимо стоял у полотна. Николь выглядела несколько растерянной. Арри Хьюз и Мари не отрывали глаз от лица доктора. Арбо сидел, вжавшись в кресло, и неотрывно смотрел на портрет.
Воцарившуюся тишину прервала Николь.
— Это ведь живопись, искусство, — нервно сказала она, словно забыв недавний комплимент, преподнесенный публике. — Может быть, я все же зря ничего не сказала о традиции написания двойных портретов?
— Не надо ничего говорить, — так же холодно сказал доктор, — думаю, все мы не дети. Назвать сюрпризом столь недвусмысленный намек на раздвоение личности по меньшей мере безвкусно.
— Не говори так! — воскликнула Вера.
Доктор словно не заметил этого восклицания.
— Эрделюак, может быть, вы нам объясните, как все это надо понимать? — обратился он к художнику, и казалось, скажи Эрделюак что-нибудь не то, Хестер бросится на него с кулаками.
Тот, будто очнувшись, одним движением накинул на картину полотно, которое держал в руках, и только потом взглянул на доктора.
— Я должен извиниться перед вами, доктор Хестер. Я не рассчитывал на произведенный эффект. Видимо, я ошибся. Еще раз извините меня и вы, и Вера.
— А твое мнение, Арбо? — спросил Хьюз.
— Я потрясен, — выдавил из себя поэт.
Арри встал с кресла, подошел к картине, снял закрывавшее портрет полотно и передал его Эрделюаку.