— Ловлю тебя на слове.
— Я не желаю больше слушать вашу праздную болтовню, — заявил доктор. — Вам, мистер Эрделюак, я предлагаю следующее: или уничтожить портрет, или отдать его мне. Платить за него я не могу, — с вашей стороны это выглядело бы как вымогательство. Вот мое последнее слово. В противном случае — между нами все кончено. Вера, мы уходим.
Растерянная женщина покорно поднялась, и они ушли.
У любого художника бывает пора мучительных сомнений. Закончив двойной портрет Веры, Эрделюак сидел около него до утра, снова и снова проверяя себя, зная, что уже не имеет права прикоснуться к нему кистью. Надо было так вглядеться в него, чтобы признать, принять все до штриха. Необходимость отчуждения от законченного полотна давно осознавалась им как профессиональная болезнь. Одно полотно держало его около себя дольше, другое меньше. Двойной портрет Веры Хестер не отпускал его. Николь, заглянув в мастерскую, увидев портрет и сидящего перед ним Ника, молча взяла стул и села рядом. Эрделюак обнял ее, чуть притянул к себе. Так и сидели они, чувствуя тепло друг друга, не в силах отвести глаз от портрета.
Николь, при всем ее трепетном отношении к Эрделюаку, не была той безумной влюбленной, что принимает все, созданное ее избранником. Только им двоим были известны мучительные решения «перемалевывания», как они говорили, а иногда и уничтожения того, что создавалось. Если Николь говорила «нет», в первые мгновения Ник чувствовал себя совершенно несчастным. Почти никогда он не спрашивал, почему «нет». Если же с этим «нет» он все же не соглашался, чаще всего Николь приходилось убеждаться, что он прав.
Одного взгляда на портрет ей было достаточно, чтобы уловить то жутковатое противоречие, которое передавали краски. Обе изображенные женщины смотрелись прекрасно. Николь думала не о Вере, прототип был слишком очевиден, настолько, что она фактически не обратила на это внимание. Поражало право трактовки, предложенное Ником. В обыкновенной, пусть привлекательной, женщине Эрделюак увидел вдруг то, что, может быть, непозволительно было раздваивать.
— Расщепление, — сказала Николь.
— Ты его чувствуешь? — спросил он.
— Да.
Потом, видя, что Эрделюак не может избавиться от наваждения, она позвонила Хьюзу. Арри и Николь, прогнав Эрделюака, проговорили часа два, решив в конце концов, что в качестве арбитра следует пригласить Мари.
Никто из них до поры и понятия не имел, что личность доктора Хестера попала уже и в поле зрения Лоуренса Монда, и в поле зрения Мари. Не знали они и о том, что у Мари побывал Арбо, а в квартире доктора проведен несанкционированный обыск.
Приглашая Мари, ни Хьюз, ни Николь опять-таки не представляли, что она, может быть, тот единственный человек, кто в данной ситуации способен оценить работу Эрделюака по достоинству.
У портрета Мари простояла довольно долго, а когда повернулась к ним, глаза ее хитро блестели.
— Ну? — спросила она. — Как прикажете оценивать ваши постные физиономии? Это одна из лучших, а может быть, самая лучшая работа Ника. Я не понимаю, что вас здесь смущает. То, что моделью для двойного портрета послужила Вера? — И чтобы вернуть Николь ее профессиональную уверенность, насмешливо добавила: — Арри, а тебе не кажется, что наша очаровательная Николь усомнилась в своих чарах?
— Ах так! — тут же воскликнула Николь.
Мари чмокнула ее в щеку, посоветовала успокоиться, заявила, что им тут больше делать нечего, и, подхватив под руку Хьюза, потащила его на улицу, крикнув из дверей Николь:
— Детка! Будь умницей!
— Я оторвал тебя от дела, — сказал Хьюз, когда они вышли, — можешь поругать меня, я не обижусь. Мне показалось, что портрет не произвел на тебя особого впечатления.
— Во-первых, это не так, — сказала Мари, — а насчет того, какое он на меня произвел впечатление, — чуть позже. Скажи, ты можешь проводить меня?
— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?
— Да.
Он с сожалением оглянулся на свою машину, и Мари перехватила его взгляд.
— Арри, это важно, — сказала она.
— Ладно, я понял.
Какое-то время Мари, не отвлекаясь, следила за дорогой. Хьюз молчал.
— Есть идея, — сказала она наконец, — но без твоей помощи мне ее не осуществить. Чтобы ты меня понял, я должна рассказать тебе довольно длинную историю. Если ты не согласишься мне помочь, тебе придется ее забыть, может быть, навсегда.
— Это как-то связано с расследованием, которое вы сейчас ведете?
— Да.
— О чем ты тогда спрашиваешь? Конечно, я согласен.
— Но ты понял, Арри? Никаких газетных публикаций до тех пор, пока я или Лоуренс не скажем — давай. Может быть, ничего и не выйдет. Но в случае удачи ты получишь сногсшибательный материал.