Линда, которую ничего не стоило вывернуть наизнанку, поразила ее необъяснимым многотерпением. Оно пугало. Ито иногда казалось, что Конорс и ее роботизировал. Сжатая, как пружина, она взорвалась в ее доброжелательных руках, и, кроме того, что перед ней была женщина униженная до последнего предела, Ито ничего в ней не увидела.
Считая, что жизнь ее кончена, захлебываясь слезами, Линда часами рассказывала ей о своих обидах, забыв думать о том, что ее связывают с Конорсом какие-то секреты, клятвы, обязательства. Впервые в жизни Ито помогала ей стать собой, и она освобождалась от прошлого, казавшегося странным и маловероятным.
Но когда Митаси продемонстрировал ей Линду как еще одну свою «крысу», Ито поклялась, что вернет ей жизнь. Видимо, уже тогда зрело в ней чувство причастности к чему-то большему, чем научный интерес к работе Конорса. Ито хорошо знала себе цену. Психиатрия открыла ей возможность понимания хрупкости человеческой души, простоты проникновения в нее, если ты действительно заинтересован в этом проникновении. Уверенность ее в себе несколько пасовала лишь перед личностями неординарными, но тем интереснее было с ними работать. Поверив ей, Митаси последний год шпиговал ее легендами о Конорсе, маниакально внушая веру в гения, способного преобразовать человечество.
Чрезвычайно разборчивая в альковных делах, она не сразу, но поняла, что Конорсу неизвестны, казалось бы, более чем естественные прихоти пола. И ей вспоминалось, как Линда, выплакивая свою судьбу, корила Стива за феноменальную холодность, доходящую до цинизма. Ошеломив Конорса, Ито повела его за собой, вынимая из небытия, пристально наблюдая за тем, как он оттаивает в ее руках, открывая для себя совершенно новый мир — мир чувств.
«Скорая помощь», миновав центральные ворота клиники, направилась в морг. «Дом скорби» проводил в лучший мир еще одного из своих пациентов. Начальник охраны сделал в журнале соответствующую запись. Машина не проехала и пяти километров, как ее остановил патруль. Внимательно изучив документы шофера, сержант обратился к сопровождающему «скорую помощь» врачу.
Сержант был молод. Каждая красивая женщина воспринималась им как потенциальная партнерша. Женщина, сидящая рядом с водителем, была так хороша… Ни дурацкий чепчик, ни медицинский халат не могли ввести его в заблуждение. Мысленно он раздел ее, и дрожь прошла по его телу.
— Я хотел бы заглянуть… — он поперхнулся, столкнувшись с ее масляным взглядом, — в кузов, — с трудом выговорил он.
Она улыбнулась, распахнула дверцу, на рифленую ступеньку опустилась туфелька. Глаза сержанта метнулись вниз, вверх и замерли на обнажающейся коленке.
Он опомнился, когда «скорая помощь», моргнув красными габаритными огнями, исчезла за поворотом. Смутным видением мелькнуло перед ним лицо трупа, на мгновение приоткрытое рукой санитара, сидевшего у задних дверей. Мысли его тут же вернулись к женщине, он пытался представить себе, как бы она смотрелась в постели, задумчиво закурил. В результате сигнал о том, что «скорая помощь» вышла из клиники, поступил на пост номер шесть с опозданием.
Сержанту Гобсту фрейдистские комплексы его коллеги не были свойственны. Ему вовсе не хотелось ударить лицом в грязь и дать кому-то повод обвинить его в отсутствии служебного рвения. По его команде патрульная машина сорвалась с места и кинулась вслед «скорой помощи», которую именно потому, что она вышла из клиники, следовало подозревать во всех смертных грехах.
Однако остановить ее по дороге в морг ему не удалось. Выскочив на ходу, он отшвырнул вахтера, не удостоив его ни одним словом, и бегом проследовал к приземистому зданию с надписью «Администрация».
Хлопнув тремя дверями, он остановился перед тем, кто, видимо, и был администратором.
— Сэр, — сказал он грозно, — быстро, еще быстрее поднимайтесь. К вам прибыла «скорая помощь». Я хочу знать, что в ней привезли.
— Сэр, — изумился администратор, — к нам привозят трупы, а увозят от нас гробы и урны. Я не понимаю…
— Ты слышал, что я сказал? — рявкнул сержант. — Быстро, бегом!